Рик Риордан 
Перси Джексон и похититель молний

Перси Джексон и боги-олимпийцы – 1

Издательский текст http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=66606324
«Перси Джексон и похититель молний»: Эксмо; М.; 2021
ISBN 978-5-04-160181-2
Аннотация

Перси Джексон, двенадцатилетний школьник, неожиданно узнает, что он не простой мальчик, а сын бога морей. Теперь ему предстоит научиться управлять своими сверхъестественными способностями, сразиться с самим Минотавром, побывать в Лагере Полукровок, чтобы познакомиться с такими же необычными подростками, как и он, и даже подняться на гору Олимп, где живут древние, могущественные и чрезвычайно опасные боги…
Цикл Рика Риордана «Перси Джексон и Олимпийцы» – классика современного подросткового фэнтези. Книги автора завоевали сердца миллионов читателей по всему миру и были удостоены множества литературных наград.

Рик Риордан
Перси Джексон и похититель молний

Посвящается Хейли, который первым услышал эту историю 

Rick Riordan
The Lightning Thief
© 2005 by Rick Riordan
Permission for this edition was arranged through the Nancy Gallt Literary Agency

© Оверина К. С., перевод на русский язык, 2021
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Глава первая
Я случайно уничтожаю учительницу математики

Слушай, я не хотел быть полукровкой.
Если ты читаешь эту книгу потому, что думаешь, что сам можешь им оказаться, мой тебе совет: закрой ее прямо сейчас. Поверь всему, что наплели мама с папой о твоем рождении, и постарайся жить нормально.
Жизнь полукровки опасна. И страшна. И чаще всего заканчивается мучительной и гадкой смертью.
Если ты обычный ребенок и думаешь, что читаешь сказку, – отлично. Читай дальше. Хотел бы и я верить в то, что всего этого никогда не было.
Но если ты узнаешь себя на страницах этой книги, если что-то внутри у тебя шевельнется – тут же закрывай ее. Ты можешь оказаться одним из нас. И стоит тебе об этом узнать – рано или поздно они  тоже это почувствуют и придут за тобой.
И не говори, что я не предупреждал.

Меня зовут Перси Джексон.
Мне двенадцать лет. Еще несколько месяцев назад я учился в Академии Йэнси – частной школе-интернате для трудных детей на севере штата Нью-Йорк.
Трудный ли я ребенок?
Ну… Можно и так сказать.
Каждый миг моей короткой жалкой жизни мог бы послужить этому доказательством, но по-настоящему всё завертелось в прошлом мае, когда наш шестой класс поехал на экскурсию на Манхэттен: двадцать шесть невменяемых школьников и двое учителей на желтом школьном автобусе отправились в Метрополитен-музей поглазеть на древние греческие и римские штуки.
Знаю, звучит тоскливо. По большей части экскурсии в Йэнси именно такими и были.
Но эту должен был вести мистер Браннер, учитель латыни, так что у меня теплилась надежда.
Мистер Браннер – немолодой мужчина в коляске с электроприводом. Волосы жиденькие, борода всклокочена, а потертый твидовый пиджак пропах кофе. С виду не скажешь, что он клевый, но он травил байки, шутил и разрешал нам играть в классе. А еще у него была нереальная коллекция римских доспехов и оружия, поэтому только на его уроках меня не клонило в сон.
Я надеялся, что экскурсия пройдет нормально. Что хотя бы в этот раз я ни во что не вляпаюсь.
Ох, как же я ошибался!
Такое дело: на экскурсиях я вечно попадаю в неприятности. Например, в пятом классе, когда я учился в другой школе, мы поехали на поле битвы при Саратоге, и у меня вышла история с пушкой времен Войны за независимость. Я не хотел попасть в школьный автобус, даже не целился, но меня все равно исключили. В предыдущей школе, где я учился в четвертом классе, нас повели на экскурсию в аквариум для акул «Морской мир» – так я умудрился нажать на какой-то рычаг, и всему нашему классу пришлось искупаться. А еще раньше… Короче, ты понял.
Но на этой экскурсии я твердо решил быть паинькой.
Всю дорогу до города я терпел выходки Нэнси Бобофит, рябой рыжей вороватой девчонки, которая донимала моего лучшего друга Гроувера, кидая ему в затылок кусочки сэндвича с арахисовым маслом и кетчупом.
Гроувер – легкая мишень. Он хиляк. Когда расстраивается – плачет. Скорее всего, он не раз оставался на второй год, потому что среди шестиклашек прыщи только у него, а на подбородке пробивается пушок. И к тому же он хромой. У него пожизненное освобождение от физкультуры из-за какой-то болезни ножных мышц. Ходит он как-то странно, словно ему больно делать каждый шаг – но пусть тебя это не обманывает. Видел бы ты, как он мчится в столовую, когда в меню есть энчилада.
В общем, Нэнси Бобофит кидалась в него кусочками сэндвича, которые застревали в его каштановых кудрях. Она отлично знала, что я ничего ей не сделаю, потому что и так уже на испытательном сроке. Директор пригрозил, что я буду до самой смерти заниматься в классе для провинившихся, если во время экскурсии учиню какую-нибудь гадость, опозорюсь или надумаю хоть как-то развлечься.
– Я ее убью, – процедил я.
Гроувер попытался меня успокоить:
– Да всё нормально. Я люблю арахисовое масло. – И он увернулся от очередного снаряда Нэнси.
– Ну всё, хватит. – Я начал было вставать, но Гроувер усадил меня обратно на место.
– Ты уже на испытательном сроке, – напомнил он. – Сам знаешь, кому в случае чего попадет.
Вспоминая об этом, я жалею, что не всыпал Нэнси Бобофит прямо там. Класс для провинившихся был просто песней по сравнению с той жестью, которая вскоре меня ожидала.

Мистер Браннер вел экскурсию по музею.
Он ехал впереди в коляске, а мы шли за ним по просторным гулким коридорам, мимо мраморных статуй и витрин с жутко древней черно-оранжевой глиняной посудой.
У меня не укладывалось в голове, что всему этому целых две, а то и три тысячи лет.
Учитель собрал нас вокруг каменного столба тринадцать футов высотой с большим сфинксом наверху и стал объяснять, что это погребальный знак, стела , с могилы девочки примерно нашего возраста. Потом заговорил о резьбе по бокам. Я старался слушать, было даже вроде как интересно, но все остальные болтали, и каждый раз, когда я одергивал их, наша вторая сопровождающая – миссис Доддз – злобно на меня поглядывала.
Миссис Доддз вела у нас математику. Это была невысокая тетка родом из Джорджии. Она всегда ходила в черной кожаной куртке, хотя ей уже стукнуло пятьдесят. Вид у нее был такой суровый, что сомневаться не приходилось: такая запросто протаранит «Харлеем» твой шкафчик. В Йэнси она появилась в середине учебного года, когда у нашей предыдущей учительницы случился нервный срыв.
С первого дня миссис Доддз записала Нэнси Бобофит к себе в любимицы, а меня считала исчадием ада. Когда она тыкала в меня крючковатым пальцем и сладеньким голоском говорила «Ну, дорогуша», я знал: придется месяц оставаться после уроков.
Как-то раз, после того как она заставила меня до полуночи стирать ответы из старых учебников по математике, я сказал Гроуверу, что, по-моему, миссис Доддз вообще не человек. Он серьезно посмотрел на меня и ответил:
– Ты абсолютно прав.
Мистер Браннер всё рассказывал о греческом погребальном искусстве.
В конце концов, когда Нэнси Бобофит захихикала, ляпнув что-то о голом парне на стеле, я повернулся к ней и сказал:
– Ты заткнешься ?
Получилось громче, чем я рассчитывал.
Вся группа захохотала. Мистер Браннер прервал рассказ.
– Мистер Джексон, – обратился он ко мне, – у вас есть что добавить?
Я покраснел до самых ушей и ответил:
– Нет, сэр.
Мистер Браннер указал на рисунок на стеле:
– Может быть, расскажете, что здесь изображено?
Я посмотрел на резьбу и почувствовал облегчение, потому что и правда знал, что это.
– Это Кронос пожирает своих детей, верно?
– Да, – подтвердил мистер Браннер, которого мой ответ явно не устроил. – И он это делает потому, что…
– Ну… – я изо всех сил пытался вспомнить. – Кронос был верховным богом, и…
– Богом? – переспросил мистер Браннер.
– Титаном, – поправился я. – И… он не доверял своим детям – богам. Вот, хм, Кронос и съел их, да? Но его жена спрятала младенца Зевса, подсунув Кроносу вместо него камень. А потом, когда Зевс вырос, он обманул Кроноса и заставил его изрыгнуть своих братьев и сестер…
– Фу! – скривилась позади меня одна из девчонок.
– …началась страшная битва богов с титанами, – продолжал я. – И боги победили.
Раздались смешки.
Рядом со мной Нэнси Бобофит зашептала подружке:
– Можно подумать, в жизни нам это пригодится. Прикинь, устраиваешься ты на работу, а в анкете написано: «Объясните, почему Кронос сожрал своих детей».
– И как же, мистер Джексон, – сказал Браннер, – это может, по справедливому замечанию мисс Бобофит, пригодиться в жизни?
– Спалилась, – пробормотал Гроувер.
– Заткнись, – зашипела Нэнси, лицо которой стало ярче ее рыжих волос.
Ну хоть Нэнси тоже получила. Мистер Браннер был единственным, кто замечал, когда она говорила гадости. У него не уши, а радары.
Подумав над его вопросом, я пожал плечами:
– Не знаю, сэр.
– Ясно. – Вид у мистера Браннера был разочарованный. – Что ж, вы получаете только половину зачета, мистер Джексон. Зевс действительно напоил Кроноса вином, смешанным с горчицей, отчего тот изрыгнул остальных пятерых детей, которые, конечно, благополучно жили и росли в желудке титана, потому что были бессмертными богами. Дети свергли отца, разрубили его на куски его же косой и сбросили останки в Тартар – в самую темную часть Подземного мира. На этой счастливой ноте прервемся на обед. Миссис Доддз, не проводите ли нас обратно?
Ребята двинулись к выходу: девчонки держались за животы, а парни толкали друг друга и вели себя как тупицы.
Мы с Гроувером хотели пойти за ними, но мистер Браннер вдруг позвал:
– Мистер Джексон.
Так я и знал.
Я сказал Гроуверу идти без меня и повернулся к мистеру Браннеру:
– Сэр?
От взгляда мистера Браннера было не спрятаться: у него были глубокие карие глаза, которые, казалось, прожили тысячу лет и повидали все на свете.
– Вы должны выучить ответ на мой вопрос, – сказал мистер Браннер.
– О титанах?
– О жизни. И о том, как ваши знания могут в ней пригодиться.
– А-а.
– То, чему я вас учу, – продолжал он, – жизненно важно. И надеюсь, что вы именно так к этому и отнесетесь. От вас я ожидаю только лучших результатов, Перси Джексон.
Меня злило, что он был со мной таким строгим.
Конечно, было круто, когда он устраивал викторины, одевался в римские доспехи и, воскликнув «Эй, там!», острием меча указывал на мелок и отправлял нас к доске, заставляя писать имена всех греков и римлян, которые когда-либо жили, а еще их матерей и богов, которым они поклонялись. Но Браннер хотел, чтобы я проявлял себя не хуже других, несмотря на дислексию и синдром дефицита внимания, поэтому я никогда в жизни не получал оценок выше тройки. Даже не так: он не хотел, чтобы я был не хуже,  – он хотел, чтобы я был лучше  остальных. А я в принципе не мог запомнить все эти имена и факты, не говоря уж о том, чтобы правильно их записать.
Я промямлил, что буду стараться, а мистер Браннер бросил долгий печальный взгляд на стелу, как будто лично присутствовал на похоронах этой девчонки.
И велел мне идти обедать.

Класс устроился на ступеньках музея, откуда можно было наблюдать за пешеходами, снующими по Пятой авеню.
Собиралась гроза: в небе клубились такие черные тучи, каких я над городом никогда не видел. Я решил, что дело в каком-нибудь глобальном потеплении, потому что погода по всему штату с самого Рождества будто сошла с ума: жуткие снежные бури, наводнения, от молний загорались леса. Я бы не удивился, если бы сейчас начался ураган.
Остальные, казалось, ничего не замечали. Кое-кто из мальчишек швырял в голубей крекерами «Ланчеблз». Нэнси Бобофит пыталась стащить что-то из сумочки какой-то тетки, а миссис Доддз, естественно, ничего не замечала.
Мы с Гроувером уселись на краю фонтана, подальше от всех. Мы надеялись, что так никто не догадается, что мы были из той самой  школы – школы для неудачников и чокнутых, которых нигде больше не хотели учить.
– Оставил после уроков? – спросил Гроувер.
– Не, – ответил я. – Это же Браннер. Вот если бы он еще хоть иногда оставлял меня в покое. В конце концов, я же не гений.
Гроувер немного помолчал. Я уже было подумал, что он выдаст какую-нибудь глубокую философскую мысль, чтобы мне полегчало, но он сказал:
– Можно мне твое яблоко?
Есть мне не особо хотелось, поэтому я разрешил.
Я наблюдал, как по Пятой авеню проезжают такси, и думал о том, что мамина квартира совсем недалеко отсюда. Маму я не видел с Рождества. Мне очень хотелось прыгнуть в такси и поехать домой. Она бы обняла меня и обрадовалась – хотя и огорчилась бы тоже. И отправила бы меня назад в Йэнси, велев хорошенько стараться, хоть это и была моя шестая школа за шесть лет, да и из нее меня, скорее всего, снова выкинут. Маминого грустного взгляда я бы не вынес.
Мистер Браннер припарковал свою коляску рядом с пандусом и принялся жевать сельдерей, читая роман в мягкой обложке. Сзади к его креслу был прикреплен красный зонтик, отчего оно напоминало моторизованный столик в кафешке.
Я уже собирался развернуть свой сэндвич, как передо мной возникла Нэнси Бобофит со своими мерзкими подружками – видимо, ей надоело обчищать туристов – и вывалила остатки своего обеда прямо на колени Гроуверу.
– Ой! – улыбнулась она, показав кривые зубы. Веснушки у нее были такими оранжевыми, будто кто-то пшикнул ей в лицо жидкими «Читос».
Я хотел сдержаться. Школьный психолог миллион раз говорил мне: «Считай до десяти, держи себя в руках». Но я так взбесился, что в голове у меня стало пусто. В ушах зашумело.
Не помню, что я сделал, но в следующий миг она уже сидела в фонтане и вопила:
– Перси меня толкнул!
Рядом тут же возникла миссис Доддз.
Ребята перешептывались:
– Ты видел…
– …вода…
– …она ее как будто схватила…
Я не понимал, о чем они говорят. Было ясно одно: у меня снова неприятности.
Убедившись, что с бедняжкой Нэнси все в порядке и пообещав купить ей новую футболку в сувенирной лавке музея, и т. д и т. п., миссис Доддз повернулась ко мне. Глаза ее горели торжествующим огнем, будто я сделал что-то, чего она ждала весь семестр.
– Ну, дорогуша…
– Знаю, – буркнул я. – Месяц с ластиком и учебниками.
Ох, не стоило этого говорить.
– Иди за мной, – скомандовала миссис Доддз.
– Постойте! – вскрикнул Гроувер. – Это я. Я  толкнул ее.
Я изумленно уставился на него. Невероятно: Гроувер пытался меня прикрыть. А ведь он до смерти боится миссис Доддз.
Она так посмотрела на него, что его пушистый подбородок задрожал.
– Не думаю, мистер Ундервуд, – сказала она.
– Но…
– Вы. Останетесь . Здесь.
Гроувер в отчаянии перевел взгляд на меня.
– Все нормально, дружище, – сказал я. – Спасибо.
– Дорогуша! – рявкнула миссис Доддз. – Ну же. 
Нэнси Бобофит усмехнулась.
Я смерил ее фирменным взглядом, в котором читалось «убью тебя позже». А потом повернулся к миссис Доддз, но ее на месте не оказалось. Она стояла на верхней ступеньке у входа в музей и нетерпеливо махала рукой, чтобы я поторопился.
Как она умудрилась так быстро там оказаться?
Со мной часто такое бывает: мой мозг вроде как засыпает, и в следующий миг я понимаю, что что-то упустил, как будто Вселенная – это пазл, из которого потерялся кусочек, а я в недоумении смотрю на это пустое место. Психолог сказал, это потому что из-за СДВГ мой мозг неправильно понимает происходящее.
А вот я не был в этом так уж уверен.
Я последовал за миссис Доддз.
На середине лестницы я оглянулся и посмотрел на Гроувера. Он был бледный и то и дело переводил взгляд с меня на мистера Браннера, будто хотел, чтобы тот заметил, что происходит, но мистер Браннер был поглощен книгой.
Я снова взглянул наверх. Миссис Доддз опять исчезла. На этот раз она оказалась внутри здания, в дальнем конце вестибюля.
Ясно, подумал я. Она заставит меня купить Нэнси новую футболку в сувенирной лавке.
Но, похоже, я ошибся.
Пришлось идти за ней дальше по музею. Догнал я ее, только когда мы снова попали в зал греко-римского искусства.
Кроме нас здесь никого не было.
Миссис Доддз стояла, скрестив руки, перед большим мраморным фризом с изображением греческих богов. В горле у нее странно рокотало.
Да мне и без этого рычания было бы не по себе. Страшновато оставаться один на один с учителем, особенно если это миссис Доддз. И на фриз она смотрела как-то странно, будто хотела стереть его в порошок…
– Из-за тебя у нас проблемы, дорогуша, – сказала она.
Злить ее мне не хотелось. И я ответил:
– Да, мэм.
Она одернула манжеты кожаной куртки:
– И ты решил, что тебе это сойдет с рук?
Взгляд у нее был не просто сердитый. Он был злобный.
Она учительница, с тревогой подумал я. Она не сделает мне ничего плохого.
– Я… я исправлюсь, мэм, – пролепетал я.
Здание сотряс удар грома.
– Мы не дураки, Перси Джексон, – продолжала миссис Доддз. – Рано или поздно мы вывели бы тебя на чистую воду. Сознайся сам и будешь меньше страдать.
Я не понимал, о чем она говорит.
Разве что учителя нашли мою заначку конфет, которыми я торговал из-под полы в общежитии. Или, может, они узнали, что я вообще не открывал «Тома Сойера», а сочинение скачал из Интернета, и теперь его не зачтут. Или того хуже: заставят читать книгу.
– Ну? – настаивала она.
– Мэм, я не…
– Время вышло, – прошипела она.
А потом случилось нечто невероятное. Ее глаза засветились как угольки из жаровни. Пальцы вытянулись, превращаясь в когти. Куртка изменила форму и стала большими кожистыми крыльями. Это был не человек. Передо мной была сморщенная старуха с нетопыриными крыльями, когтями и пастью, полной желтых клыков. Еще чуть-чуть – и она разорвет меня на куски.
Но тут все стало еще невероятней.
Мистер Браннер, который еще минуту назад был на улице, показался в дверях галереи с ручкой в руках.
– Эй, Перси! – крикнул он, кидая мне ручку.
Миссис Доддз бросилась на меня.
Я, взвизгнув, увернулся, и ее когти царапнули воздух прямо у меня над ухом. Я поймал шариковую ручку, но когда я ее коснулся, это была уже не ручка, а меч. Тот самый бронзовый меч, которым мистер Браннер размахивал во время викторин.
Миссис Доддз развернулась и кровожадно посмотрела на меня.
Ноги у меня подкосились. Руки так дрожали, что я чуть не выронил меч.
– Умри, дорогуша! – прорычала она.
И полетела прямо ко мне.
Меня охватил ужас. Единственное, что я смог сделать, – поддаться инстинкту и взмахнуть мечом.
Металлический клинок ударил миссис Доддз в плечо и легко, как сквозь воду, прошел сквозь ее тело. Пшшш!
Можно было подумать, что миссис Доддз – песчаный замок, попавший под струю мощного вентилятора. Она в мгновение ока рассыпалась облаком желтой пыли, оставив после себя лишь запах серы, предсмертный вопль и жуткий холодок в воздухе, как будто ее красные глаза-угольки все еще за мной следили.
Я остался один.
В руке у меня была ручка.
Мистера Браннера нигде не было. В зале был только я.
Дрожь в руках не унималась. Мне в еду, наверное, попали какие-нибудь волшебные грибы.
Неужели мне всё это просто показалось?
Я вышел обратно на улицу.
Начался дождь.
Гроувер сидел на краю фонтана, держа над головой карту музея. Нэнси Бобофит по-прежнему стояла неподалеку, мокрая после заплыва в фонтане, и жаловалась своим мерзким подружкам. Увидев меня, она сказала:
– Надеюсь, миссис Керр всыпала тебе как следует.
– Кто? – удивился я.
– Наша учительница . Прикинь?!
Я моргнул. У нас не было никакой учительницы миссис Керр. Я сказал Нэнси, чтобы она не несла чушь.
В ответ она только закатила глаза и отвернулась.
Тогда я спросил Гроувера, где миссис Доддз.
– Кто? – сказал он.
Но перед этим он замялся и не посмотрел на меня, поэтому я решил, что он прикалывается.
– Не смешно, чувак, – заметил я. – Дело серьезное.
В небе загрохотало.
Мистер Браннер сидел под красным зонтиком и читал книгу, словно все это время не двигался с места.
Я подошел к нему.
Он поднял голову и рассеянно взглянул на меня:
– А, вот и моя ручка. В следующий раз захватите собственные письменные принадлежности, мистер Джексон.
Я отдал мистеру Браннеру ручку, только в тот момент осознав, что по-прежнему держал ее в руке.
– Сэр, – сказал я, – а где миссис Доддз?
Он недоуменно посмотрел на меня:
– Кто?
– Вторая сопровождающая. Миссис Доддз. Учительница математики.
Он нахмурился и подался вперед, вид у него был озадаченный.
– Перси, с нами на экскурсии нет миссис Доддз. И насколько я знаю, в Академии Йэнси никакой миссис Доддз никогда не было. Ты себя хорошо чувствуешь?

Глава вторая
Три старушки вяжут смертельные носки

Я уже привык, что со мной все время происходят всякие странности, но обычно жизнь быстро приходит в норму. Но на этот раз мучительная галлюцинация не желала заканчиваться ни на минуту. Остаток учебного года все в школе, казалось, надо мной прикалываются. Ученики невозмутимо делали вид, что миссис Керр – бойкая блондинка, которую я впервые в жизни увидел, когда она после той экскурсии вошла в наш автобус, – вела у нас математику с самого Рождества.
Время от времени я упоминал в разговорах миссис Доддз, надеясь раскусить притворщиков, но они смотрели на меня как на психа.
И я почти поверил, что никакой миссис Доддз никогда не было.
Почти.
Но Гроувер не мог меня обмануть. Когда я при нем произносил имя миссис Доддз, он нерешительно замолкал, а потом заявлял, что ее никогда не существовало. Но я-то знал, что он врет.
Дело было нечисто. В музее и правда  случилось что-то странное.
Днем мне некогда было об этом размышлять, но по ночам я просыпался в холодном поту от кошмаров, в которых мне являлась миссис Доддз с когтями и кожистыми крыльями.
Погода продолжала чудить, и хорошего настроения мне это не прибавляло. Как-то ночью в моей комнате ветром распахнуло окно. Несколько дней спустя всего в пятидесяти милях от Академии Йэнси разразился самый мощный торнадо, какой только видели в Гудзон-Вэлли. На уроках обществознания нам рассказывали, что в этом году очень много самолетов разбились над Атлантикой, застигнутые врасплох внезапными вихрями.
У меня начали сдавать нервы, почти все время я ходил раздраженный. Перебивался с троек на двойки. Постоянно собачился с Нэнси Бобофит и ее подружками. И почти на каждом уроке меня выгоняли из класса.
В конце концов, когда учитель английского мистер Николл в миллионный раз спросил, почему я такой лоботряс и не желаю готовиться к диктантам, я сорвался и обозвал его забулдыгой. Что это значит, я и сам не знаю, но звучит отлично.
На следующей неделе директор отправил маме официальное уведомление о том, что в следующем году в Академии Йэнси меня не ждут.
Класс, сказал я себе. Просто класс.
Мне очень хотелось домой.
Хотелось к маме, в нашу квартирку в Верхнем Ист-Сайде, даже если при этом мне придется ходить в обычную школу и терпеть своего мерзкого отчима и его дружков, приходивших к нему поиграть в покер.
И все же… я понимал, что кое-чего из Йэнси мне будет не хватать. Вида на далекую реку Гудзон из окна моей комнаты и запаха сосен. Гроувера, который был мне хорошим другом, хотя и чудаковатым. Я волновался, что ему, должно быть, трудно придется в следующем году без меня.
А еще мне будет не хватать уроков латыни: безумных викторин мистера Браннера и его уверенности, что я со всем справлюсь.
Из всех экзаменов я готовился только к латыни. Я не забыл слова мистера Браннера о том, что он учит меня жизненно важным вещам. Не знаю почему, но я начинал ему верить.

Вечером перед экзаменом я так разозлился, что швырнул «Кембриджский справочник по греческой мифологии» через всю комнату. Слова сползали со страниц, кружились у меня в голове, буквы поворачивались на сто восемьдесят градусов, будто заделались скейтерами. Можно было даже не надеяться, что я запомню, чем отличаются Хирон и Харон или Полидект и Полидевк. А спряжение латинских глаголов? Ноль шансов.
Я мерил шагами комнату, и мне казалось, будто под футболкой у меня ползают муравьи. Мне вспомнились тысячелетние глаза мистера Браннера. «От вас я ожидаю только лучших результатов, Перси Джексон». 
Я тяжело вздохнул и поднял справочник по мифологии.
Раньше мне не приходилось просить учителей о помощи. Может, мистер Браннер смог бы мне что-нибудь подсказать. По крайней мере я бы мог извиниться за жирную двойку, которую получу на его экзамене. Не хотелось, чтобы, когда я уйду из Академии Йэнси, он решил, будто я не особо старался.
Я спустился к учительским кабинетам. Большинство из них были темными и пустыми, но дверь мистера Браннера оказалась приоткрыта, а на полу виднелась полоса света, проникающего через окошко.
Когда до двери оставалась всего пара шагов, я услышал в кабинете голоса. Мистер Браннер о чем-то спросил. Голос Гроувера – а это точно был он – ответил:
– …беспокоился за Перси, сэр.
Я замер.
Вообще-то я обычно не подслушиваю, но спорим, даже ты бы не устоял, услышав, как лучший друг разговаривает о тебе со взрослым.
Я подошел поближе.
– …один летом, – сказал Гроувер. – Ну, то есть Милостивая прямо в школе ! Теперь, когда мы уверены, и они  тоже знают…
– Если будем его торопить, сделаем только хуже, Гроувер, – возразил мистер Браннер. – Мальчик должен повзрослеть.
– Но, возможно, у него нет времени. Когда наступит летнее солнцестояние…
– Обойдемся без него, Гроувер. Пусть наслаждается неведением, пока может.
– Сэр, он ее видел .
– Просто воображение, – настаивал мистер Браннер, – Действие Тумана на учеников и педагогов убедит его в этом.
– Сэр, я… я не могу снова напортачить, – голос у Гроувера дрожал от переполняющих его эмоций. – Вы понимаете, к чему это приведет.
– Это не твоя вина, Гроувер, – мягко сказал мистер Браннер. – Я должен был ее вычислить. А теперь давай сделаем так, чтобы Перси дожил до следующей осени…
Справочник по мифологии выпал у меня из рук и грохнулся на пол.
Мистер Браннер замолчал.
С бухающим в груди сердцем я поднял книгу и попятился.
За освещенным стеклом двери в кабинет Браннера скользнула тень кого-то, кто был куда выше, чем прикованный к коляске учитель, с чем-то подозрительно похожим на лук в руках.
Открыв ближайшую дверь, я шмыгнул внутрь.
Через несколько секунд раздалось размеренное цок-цок-цок , похожее на приглушенный звук вуд-блока, и прямо за дверью раздалось сопение какого-то зверя. Большая темная фигура на миг застыла за стеклом и прошла мимо.
У меня по шее скользнула капелька пота.
В коридоре раздался голос мистера Браннера.
– Ничего, – пробормотал он. – У меня с са́мого зимнего солнцестояния нервы шалят.
– У меня тоже, – признался Гроувер. – Но я готов поклясться…
– Возвращайся в общежитие, – велел ему мистер Браннер. – Завтра у тебя экзамены.
– Не напоминайте.
Свет в кабинете мистера Браннера погас.
Я еще целую вечность просидел в темноте.
Наконец я выбрался в коридор и поднялся обратно в комнату.
Гроувер лежал на кровати, штудируя конспекты по латыни, словно весь вечер никуда не отлучался.
– Привет. – Он сонно взглянул на меня. – Как подготовка к экзамену?
Я ничего не ответил.
– Отвратно выглядишь, – нахмурился он. – Все хорошо?
– Просто… устал.
Я отвернулся, чтобы он не видел моего лица, и начал готовиться ко сну.
Я не понимал, чему стал свидетелем. И хотел поверить, что просто все выдумал. Но одно было ясно: Гроувер и мистер Браннер говорили обо мне у меня за спиной. И считали, что мне грозит опасность.

На следующий день, когда я вышел с трехчасового экзамена по латыни, а в глазах у меня рябило от имен греческих и римских богов, которые я так и не смог написать правильно, мистер Браннер позвал меня обратно в класс. На секунду я испугался: а вдруг он узнал, что я вчера подслушивал? Но, похоже, дело было не в этом.
– Перси, – сказал он. – Не огорчайся, что тебя исключают из Йэнси. Это… это к лучшему.
Он говорил доброжелательно, но я все равно смутился. Несмотря на то что сказано это было тихо, ребята, заканчивающие писать тест, всё слышали. Нэнси Бобофит ухмыльнулась и издевательски чмокнула воздух.
– Да, сэр, – промямлил я.
– Понимаешь… – мистер Браннер катал кресло взад-вперед, словно не знал что сказать. – Тебе тут не место. Рано или поздно это должно было случиться.
В глазах защипало.
Любимый учитель перед всем классом заявлял, что мне не по силам здесь учиться. Он весь год твердил, что верит в меня, а теперь говорит, что меня все равно бы выперли.
– Да, – вздрогнув, выдавил я.
– Да нет же, – продолжал мистер Браннер. – Ох, чтоб его. Я хочу сказать… ты не нормальный ребенок, Перси. И этого не стоит…
– Спасибо, – выпалил я. – Большое спасибо, сэр, что напомнили.
– Перси…
Но я уже ушел.

В последний день семестра я запихал свои вещи в чемодан.
Остальные ребята валяли дурака и хвастались планами на каникулы. Один собирался в поход по Швейцарии. Другой – в круиз по Карибскому морю на целый месяц. Они были такие же малолетние хулиганы, как и я, только богатые . Их папаши занимали высокие должности, были послами или звездами. А я был никто, и семья у меня была под стать.
Они спросили, чем я займусь летом, и я сказал, что возвращаюсь в город.
Правда, я не стал им сообщать, что летом мне придется работать: выгуливать собак или продавать подписки на журналы, и переживать, куда я пойду учиться осенью.
– О, – сказал один из парней. – Прикольно.
И они вернулись к прежнему разговору, будто меня вообще не существует.
Попрощаться я планировал только с Гроувером, но оказалось, что мне не придется этого делать. Он забронировал билет на тот же «Грейхаунд», что и я, и вот мы вместе отправились в город.
В автобусе Гроувер все время выглядывал в проход и присматривался к пассажирам. Он всегда нервничал и суетился, когда мы уезжали из Йэнси, словно чего-то побаивался. Раньше я думал, что он переживает из-за насмешек. Но в «Грейхаунде» никто не собирался его дразнить.
В конце концов я не выдержал.
– Высматриваешь Милостивых? – спросил я.
Гроувер чуть не выпрыгнул из кресла:
– Т-ты… ты о чем?
Я признался, что подслушал их с мистером Браннером разговор вечером перед экзаменом.
У Гроувера задергался глаз:
– И много ты услышал?
– О… совсем немного. И что будет, когда наступит летнее солнцестояние?
Он поморщился:
– Слушай, Перси… Я просто за тебя волновался, понимаешь? Сам подумай: галлюцинации о демонических училках…
– Гроувер…
– Вот я и сказал мистеру Браннеру, что ты, наверное, перенапрягся, потому что никакой миссис Доддз никогда не было, и…
– Гроувер, ты совсем-совсем не умеешь врать.
Уши у него порозовели.
Из кармана рубашки он вытащил затертую визитку.
– Просто возьми это, ладно? На тот случай, если я тебе понадоблюсь летом.
Надпись на визитке была сделана вычурным шрифтом, и прочесть ее было настоящей пыткой для глаз дислексика, но я наконец разобрал что-то вроде:

Гроувер Ундервуд 
Хранитель 

Холм полукровок 
Лонг-Айленд, Нью-Йорк 
(800) 009–0009 

– Что такое Холм полу…
– Тише ты! – взвизгнул он. – Это мой… э-э… летний адрес.
Я совсем сник. У Гроувера был летний дом. Я и не предполагал, что он может быть из богатеньких учеников.
– Ладно, – буркнул я. – На случай, если я захочу погостить в твоем особняке.
Он кивнул:
– Или… или если я тебе понадоблюсь.
– С чего вдруг? – Прозвучало грубее, чем мне хотелось.
Лицо и шею Гроувера залила краска.
– Слушай, Перси, по правде говоря, я… я вроде как должен тебя защищать.
Я вытаращился на него.
Весь год я ввязывался в драки и отваживал от него хулиганов. Я ночами не спал, переживая, что его побьют в следующем году, когда меня не будет рядом. А он тут заявляет, что это он  защищает меня.
– Гроувер, – сказал я, – от чего конкретно ты меня защищаешь?
Под ногами у нас заскрежетало. Из-под приборной панели повалил черный дым, и на весь автобус завоняло тухлыми яйцами. Водитель выругался и повел покалеченного «Грейхаунда» к обочине.
Несколько минут он чем-то громыхал в двигателе, после чего объявил, что нам придется выходить. Мы с Гроувером и остальными пассажирами гуськом поплелись к выходу.
Мы оказались посреди шоссе, в таком месте, на которое едва ли обратишь внимание, если тут не заглохнет твой автомобиль. На нашей стороне автострады не было ничего, кроме кленов и мусора, который люди швыряют из машин. На другой стороне, за четырьмя полосами блестевшего от дневной жары асфальта, стоял старомодный фруктовый ларек.
Товар в ларьке был отменный: ящики, полные кроваво-красных вишен и яблок, грецких орехов и абрикосов, бутылки с сидром, уложенные в ванну на львиных лапах и засыпанные льдом. Покупателей видно не было: только три старушки в креслах-качалках сидели в тени клена и вязали самую большую пару носков, которую мне доводилось видеть.
Серьезно, это явно были носки, только размером со свитер. Старушка справа вязала один. Старушка слева – другой. Старушка посередине держала огромную корзину с пряжей цвета электрик.
На вид они были очень древние: бледные, морщинистые лица, серебряные волосы собраны в пучок под белыми косынками, костлявые руки, торчащие из выцветших хлопковых платьев.
И самое странное: они как будто смотрели прямо на меня.
Я оглянулся на Гроувера и собирался уже что-то сказать, но увидел, что в лице у него ни кровинки, а нос подергивается.
– Гроувер? – позвал я. – Эй, дружище…
– Скажи, что они не смотрят на тебя. Они ведь смотрят?
– Ага. Странно, да? Думаешь, эти носки будут мне как раз?
– Не смешно, Перси. Вообще не смешно.
Средняя старушка достала большие ножницы: серебряные с золотым, лезвия у них были очень длинные. Гроувер судорожно вздохнул.
– Возвращаемся в автобус, – сказал он. – Пошли.
– Чего? – удивился я. – Там жара градусов в тысячу.
– Пошли! – Он открыл дверь и забрался внутрь, а я остался на улице.
Старушки на той стороне дороги по-прежнему наблюдали за мной. Средняя перере́зала нитку, и, клянусь, даже сквозь шум машин я услышал, как она порвалась. Ее подруги свернули ярко-синие носки, и оставалось только гадать, кому они предназначались – Сасквочу или Годзилле.
Водитель выдернул откуда-то из двигателя здоровенный кусок дымящегося металла, и мотор снова взревел.
Пассажиры обрадовались.
– Наконец-то, чтоб его! – воскликнул водитель и хлопнул о стенку автобуса шапкой. – Все на борт!
Когда мы поехали, меня залихорадило, как при простуде.
Гроувер выглядел не лучше. Он дрожал и стучал зубами.
– Гроувер?
– Что?
– Что ты от меня скрываешь?
Он вытер лоб рукавом:
– Перси, что ты видел там, у ларька?
– Ты про старушек? А что? Они же не такие… как миссис Доддз, да?
По его лицу было трудно что-то понять, но мне показалось, что старушки с фруктами были кем-то намного-намного страшнее, чем миссис Доддз.
– Просто расскажи, что видел, – попросил он.
– Средняя старушка достала ножницы и разрезала пряжу.
Он закрыл глаза и сделал такой жест, будто перекрестился. Но жест был другой – древне´е что ли.
– Ты видел, как она перере́зала нить, – сказал он.
– Да. И что?
Уже сказав это, я понял, что случилось нечто важное.
– Ничего этого нет, – забормотал Гроувер и начал жевать большой палец. – Не хочу, чтобы все было как в прошлый раз.
– Какой еще прошлый раз?
– Всегда в шестом классе. Они никогда не переходят в седьмой.
– Гроувер. – Он в самом деле начал меня пугать. – О чем ты говоришь?
– Я провожу тебя домой со станции. Обещай, что позволишь.
Просьба показалась мне странной, но я пообещал.
– Это какая-то примета? – спросил я.
Ответа не последовало.
– Гроувер, а то, что она перерезала нить, – это значит, что кто-то умрет?
Он горестно взглянул на меня, будто прикидывая, какой букет я хотел бы видеть у себя на могиле.

Глава третья
Гроувер внезапно остается без штанов

Признаюсь: я свалил от Гроувера, как только мы оказались на станции.
Знаю, знаю. Это нехорошо. Но он меня бесил: смотрел как на мертвеца, бормоча: «Ну почему всегда так?» и «Почему вечно в шестом классе?»
Когда Гроувер нервничал, его мочевой пузырь тут же давал о себе знать, поэтому неудивительно, что, сойдя с автобуса, он взял с меня обещание дождаться его и помчался прямиком в туалет. Но ждать я не стал: схватил чемодан, выскользнул на улицу и поймал первое же такси в сторону города.
– Угол Восточной Сто четвертой и Первой, – сказал я водителю.

Пару слов о моей маме, прежде чем ты с ней познакомишься.
Ее зовут Салли Джексон, и лучше нее нет никого на свете. Это только подтверждает мою теорию о том, что самым хорошим людям катастрофически не везет. В пятилетнем возрасте она лишилась родителей – они погибли в авиакатастрофе – и попала на воспитание к дяде, которому не было до нее особого дела. Она хотела стать писательницей и в старших классах подрабатывала, чтобы скопить денег на колледж с хорошей программой по литературному мастерству. Когда она училась в выпускном классе, ее дядя заболел раком, и ей пришлось бросить школу, чтобы ухаживать за ним. После его смерти она осталась без денег, без семьи и без аттестата.
В ее жизни было лишь одно хорошее событие – встреча с моим отцом.
Я его почти не помню: в памяти осталось только тепло – может, неуловимый след его улыбки? Мама не любит говорить о нем, потому что расстраивается. И фотографий у нее не осталось.
Понимаешь, они не были женаты. Она рассказывала, что он был богатым и влиятельным и им приходилось скрывать свои отношения. А однажды он поплыл через Атлантику по каким-то важным делам и больше не вернулся.
Пропал в море, сказала мама. Не погиб. Пропал.
Она бралась за всякую непонятную работу, ходила в вечернюю школу, чтобы получить аттестат, и воспитывала меня одна. Никогда не жаловалась и не сердилась. Ни разу. Но я знал, что со мной было непросто.
Наконец она вышла замуж за Гейба Ульяно, который с полминуты после знакомства казался неплохим парнем, но потом явил свою истинную натуру – первосортный придурок. В детстве я придумал ему прозвище Вонючка Гейб. Уж извини, но вонючкой он и был. От него разило, как от плесневелой пиццы с чесноком, завернутой в потные спортивные шорты.
Между нами говоря, маме приходилось нелегко с нами обоими. То, как Вонючка Гейб с ней обращался, наши с ним отношения… в общем, мое возвращение домой – хороший тому пример.

Я вошел в нашу квартирку, надеясь, что мама уже вернулась с работы. Но вместо этого увидел в гостиной Вонючку Гейба и его приятелей за игрой в покер. Орал спортивный ТВ-канал. Пол был завален чипсами и пивными банками.
Мельком взглянув на меня, он сказал, не вынимая изо рта сигару:
– Приехал, значит.
– Где мама?
– На работе, – ответил он. – Бабло есть?
Вот и все. Никаких тебе «Добро пожаловать», «Рад тебя видеть», «Как дела?» .
Гейб потолстел. Он стал похож на приодевшегося в секонд-хенде моржа, только без бивней. Свои три волосины он старательно прилизал на лысине, как будто это делало его хоть сколько-нибудь симпатичней.
Он работал менеджером в магазине электроники в Куинсе, но по большей части просто сидел дома. Понятия не имею, почему его давным-давно не уволили. Он только и делал, что получал зарплату и спускал деньги на сигары, от вони которых меня тошнило, и, конечно, на пиво. Куда без пива-то? Стоило мне прийти домой – он требовал с меня деньги на ставки. Говорил, что это наш «мужской секрет», намекая, что если я расскажу маме, он даст мне в глаз.
– Нет у меня никакого бабла, – ответил я.
Он поднял сальную бровь.
Гейб чуял деньги как пес, что странно, потому что его собственная вонь перекрывала все запахи.
– Ты ехал на такси со станции, – сказал он. – Наверняка платил двадцаткой. Должно было остаться шесть-семь баксов сдачи. Если хочешь жить в моем доме, ты должен вносить свою лепту. Верно я говорю, Эдди?
Во взгляде, брошенном на меня Эдди, управляющим домом, промелькнуло сочувствие.
– Ладно тебе, Гейб, – проговорил он. – Парнишка же только приехал.
– Верно  я говорю? – повторил Гейб.
Эдди хмуро уставился в миску с крендельками. Два других мужика одновременно испортили воздух.
– Ладно, – сказал я, вытащил деньги из кармана и швырнул их на стол. – Желаю проиграть.
– Твои оценки пришли, умник! – крикнул он мне вслед. – На твоем месте я бы не хамил.
Я захлопнул дверь в свою комнату, которая и моей-то по-настоящему не была. Во время учебы это был «рабочий кабинет» Гейба. Он ни над чем не работал, только читал старые журналы об автомобилях, но ему нравилось запихивать мои вещи в кладовку, оставлять свои грязные ботинки у меня на подоконнике и делать так, чтоб моя комната насквозь провоняла его мерзким одеколоном, сигарами и застоявшимся пивом.
Я забросил чемодан на кровать. Дом, милый дом.
Вонь Гейба была едва ли не хуже кошмаров о миссис Доддз и звука, с которым та старушка перерезала шерстяную нить.
Едва подумав об этом, я почувствовал, что у меня подкашиваются ноги. Я вспомнил испуганный взгляд Гроувера и его мольбы не ехать домой без него. Я почувствовал холодок в воздухе. Было такое ощущение, что кто-то – или что-то – ищет меня прямо сейчас, возможно, уже топает по ступенькам, отращивая жуткие длинные когти.
А потом я услышал мамин голос:
– Перси?
Она открыла дверь, и мои страхи растаяли.
Стоит маме войти в комнату – мне уже становится лучше. Ее глаза блестят и меняют цвет на свету. Улыбка греет, как теплое одеяло. В ее длинных каштановых волосах есть несколько седых прядей, но она не выглядит старой. Когда она на меня смотрит – кажется, что она видит только хорошее и ничего плохого. Я ни разу не слышал, чтобы она повышала голос или ругалась с кем-то, даже со мной или Гейбом.
– О, Перси. – Она крепко обняла меня. – Глазам не верю. Ты еще вырос с Рождества!
От ее красно-бело-голубой формы пахло лучшими вещами на свете: шоколадом, лакрицей и другими вкусностями, которыми она торгует в магазине «Сладкая Америка» на Центральном вокзале. Она принесла мне большой пакет «бесплатных образцов» – она всегда так делает, когда я возвращаюсь домой.
Мы сидели рядом на краешке кровати. Пока я приговаривал черничных червячков, она провела рукой по моим волосам и потребовала рассказать обо всем, о чем я не сообщал в письмах. И даже словом не обмолвилась о том, что меня исключили. Казалось, ее это вообще не волнует. Зато ее волновало, все ли у меня хорошо. Все ли в порядке у ее малыша?
Я сказал, что она меня задушит в объятиях, но в душе я был очень-очень рад ее видеть.
Гейб крикнул из другой комнаты:
– Эй, Салли! Как насчет бобового соуса, а?
Я заскрипел зубами.
Мама – лучшая женщина на свете. Она должна была выйти за какого-нибудь миллионера, а не за этого придурка Гейба. Ради нее я старался рассказывать о последних днях в Академии Йэнси пободрее. Мол, я не особо и расстроился, когда меня исключили. На этот раз я продержался почти целый год. Подружился кое с кем, получал неплохие отметки по латыни. И честное слово, драки были совсем не такие страшные, как говорил директор. Я так расписал этот учебный год, что и сам себе почти поверил. Когда я вспоминал о Гроувере и мистере Браннере, к горлу подступили слезы. Даже Нэнси Бобофит внезапно перестала казаться такой уж оторвой.
Пока речь не зашла об экскурсии…
– Что такое? – спросила мама. Ее глаза смотрели мне прямо в душу, готовые разглядеть все секреты. – Тебя что-то напугало?
– Нет, мам.
Врать мне не нравится. Я хотел рассказать маме о миссис Доддз и трех старушках с нитками, но подумал, что выставлю себя дураком.
Она поджала губы: видела, что я что-то скрываю, но не стала допытываться.
– У меня для тебя сюрприз, – сообщила она. – Мы едем на пляж.
У меня округлились глаза:
– В Монток?
– На три ночи – в наш домик.
– Когда?
Она улыбнулась:
– Только переоденусь.
Я не верил своему счастью. Мы с мамой уже два года не ездили летом в Монток, потому что Гейб считает, что у нас нет на это денег.
На пороге появился Гейб и зарычал:
– Бобовый соус, Салли! Ты меня слышала?
Мне хотелось ему врезать, но я встретился взглядом с мамой и понял, что она предлагает мне уговор: немного потерпеть Гейба. Пока она будет собираться. А потом мы уедем.
– Как раз собиралась, милый, – ответила она Гейбу. – Мы тут обсуждали поездку.
Гейб прищурился:
– Поездку? Ты что, серьезно говорила?
– Так и знал, – пробормотал я. – Он нас не пустит.
– Ну конечно пустит, – спокойно сказала мама. – Твой отчим просто беспокоится о деньгах. Вот и все. К тому же, – добавила она, – Габриэль получит кое-что получше бобового соуса. Я приготовлю ему столько семислойного соуса, что хватит на все выходные. Гуакамоле. Сметана. И всё остальное.
Гейб немного смягчился:
– А деньги на поездку… ты же возьмешь из тех, что отложены тебе на одежду?
– Да, милый, – кивнула мама.
– И вы не будете абы где кататься на моей тачке: только туда и обратно.
– Мы будем очень аккуратны.
Гейб почесал двойной подбородок:
– Может, если ты поторопишься с семислойным соусом… И если парень извинится за то, что помешал нам играть.
Или, может, если я пну тебя куда следует, подумал я. Чтобы ты неделю пел сопрано.
Но мама взглядом попросила не злить его.
Мне хотелось крикнуть: зачем она вообще терпит этого мужика?! С чего ее волнует его мнение?
– Извини, – пробормотал я. – Мне очень жаль, что я помешал вашей важной игре в покер. Возвращайся же к ней скорее.
Гейб прищурился. Похоже, его крохотный мозг пытался уловить сарказм в моих словах.
– Черт с вами, – решил он. И отправился играть в карты.
– Спасибо, Перси, – сказала мама. – Когда будем в Монтоке, еще поговорим о… о том, что ты забыл мне рассказать, ладно?
На миг мне показалось, что в ее глазах мелькнула тревога – тот же страх, который мучил Гроувера в автобусе, – словно мама тоже почувствовала тот странный холодок.
Но она снова улыбнулась, и я понял, что ошибся. Она взъерошила мне волосы и пошла делать семислойный соус для Гейба.

Через час мы были готовы.
Гейб отвлекся от игры только затем, чтобы проследить, как я тащу мамины сумки к машине. Он всё жаловался и стонал, как он будет страдать, оставшись без маминой готовки – и главное, без его «Camaro» 1978 года – на целые выходные.
– Чтобы ни царапины не было на машине, умник, – предупредил он меня, когда я закидывал последнюю сумку. – Даже малюсенькой.
Как будто это я собирался сесть за руль. Двенадцатилетка. Но Гейбу было плевать. Даже если чайка нагадит ему на капот, виноват буду я.
Глядя, как он враскоряку шагает обратно к дому, я так разозлился, что неожиданно для себя кое-что сделал. Когда Гейб был на пороге, я повторил жест Гроувера, который видел в автобусе, что-то вроде оберега от зла: скрючив пальцы, я поднес руку к сердцу и резко вытянул ее в направлении Гейба. Дверь захлопнулась, с такой силой ударив его по заднице, что он взлетел по лестнице, будто снаряд, выпущенный из пушки. Может, это был просто ветер или что-то странное случилось с петлями – я не стал выяснять.
Я забрался в «Camaro» и велел маме жать на газ.

Домик, который мы снимаем, находится на южном берегу, у оконечности Лонг-Айленда. Это домишко пастельного цвета с выцветшими занавесками, наполовину утонувший в дюнах. Простыни в песке, в шкафах шныряют пауки, а море почти всегда слишком холодное для купания.
Я обожаю это место.
Мы приезжаем сюда с самого моего детства. А мама приезжала и до этого. Она никогда прямо не говорила, но я знал, почему этот пляж для нее так важен. Здесь она познакомилась с моим папой.
Чем ближе мы были к Монтоку, тем моложе она казалась: следы многолетних забот и труда исчезали с ее лица. А глаза становились цвета моря.
Мы прибыли на закате, открыли в домике все окна и, как обычно, прибрались. Мы гуляли по пляжу, кормили чаек синими кукурузными чипсами и жевали синие желейные конфеты, синие соленые ириски и другие сладости, которые мама принесла с работы.
Думаю, нужно объяснить, почему всё это было синим.
В общем, как-то раз Гейб сказал маме, что синей еды не бывает. Они слегка повздорили – обычное дело. Но с тех пор мама старалась готовить только синюю еду. Она пекла синие торты на дни рождения. Готовила черничные смузи. Покупала чипсы из синей кукурузы и приносила с работы синие конфеты. Это – а еще то, что она оставила девичью фамилию Джексон и не захотела называться миссис Ульяно, – доказывало, что Гейбу не удалось совсем запудрить ей мозги. Была в ней, как и во мне, бунтарская жилка.
Когда стемнело, мы развели огонь и стали жарить сосиски и маршмеллоу. Мама рассказывала о своем детстве, каким оно было задолго до гибели ее родителей. Она говорила о книгах, которые хотела написать когда-нибудь, когда накопит достаточно денег, чтобы уволиться из конфетного магазина.
Наконец я собрался с духом и спросил о том, что всегда занимало мои мысли, когда мы приезжали в Монток, – об отце. Взгляд мамы затуманился. Я думал, она расскажет то, что я уже много раз слышал, – но каждый раз рад послушать снова.
– Он был добрым, Перси, – сказала она. – Высоким, красивым и сильным. А еще нежным. Знаешь, у тебя ведь его черные волосы и зеленые глаза. – Мама достала из пакета синюю мармеладку. – Я бы хотела, чтобы он увидел тебя, Перси. Он бы тобой гордился.
Это не укладывалось у меня в голове. Что было во мне такого замечательного? Дислексик, гиперактивный ребенок, троечник, которого выгнали из школы шестой раз за шесть лет.
– Сколько мне было? – спросил я. – Ну… когда он ушел?
Она смотрела на огонь.
– Он провел со мной всего одно лето, Перси. Здесь, на этом самом пляже. В этом домике.
– Но… он же видел меня маленьким.
– Нет, милый. Он знал, что я жду ребенка, но никогда тебя не видел. Ему пришлось уехать до того, как ты родился.
Я старался увязать это со своими воспоминаниями… об отце. Теплый свет. Улыбка.
Я был в полной уверенности, что он видел меня, когда я был младенцем. Мама никогда не говорила об этом, но я знал, что это было. А теперь вот узнаю, что он никогда меня не видел…
Я разозлился на отца. Может, это глупо, но я был обижен на него за то, что он отправился в океанское плавание, и за то, что у него не хватило смелости жениться на маме. Он бросил нас, и теперь мы увязли с Вонючкой Гейбом.
– Ты снова отправишь меня из дома? – спросил я. – В другую школу-интернат?
Она вытащила маршмеллоу из огня.
– Не знаю, милый, – серьезно сказала она. – Наверное… наверное, нам придется что-то предпринять.
– Потому что я тебе мешаю? – Я пожалел об этих словах, как только они вырвались.
Мамины глаза наполнились слезами. Она взяла мою руку и крепко сжала ее:
– О, Перси, нет. Я… я должна , милый. Это для твоего же блага. Я должна тебя отправить.
Ее слова напомнили мне о том, что говорил мистер Браннер: что мне будет лучше уйти из Йэнси.
– Потому что я ненормальный, – заключил я.
– Ты говоришь так, будто это что-то плохое, Перси. Но ты не понимаешь, насколько ты важен. Я думала, Академия Йэнси достаточно далеко. Думала, тебе наконец-то не будет ничего угрожать.
– Что мне может угрожать?
Она посмотрела мне в глаза, и на меня нахлынул поток воспоминаний: всё то странное и страшное, что когда-либо случалось со мной и что я пытался забыть.
Когда я был в третьем классе, какой-то мужчина в черном плаще следил за мной на детской площадке. Учителя пригрозили, что вызовут полицию, и он, ворча, ушел, но мне никто не поверил, когда я сказал, что под широкими полями шляпы у него был только один глаз – прямо посреди лба.
До этого – вот уж и впрямь далекое воспоминание, – когда я ходил в детский сад, воспитательница случайно уложила меня спать в кроватку, куда заползла змея. Мама завопила, когда пришла за мной и увидела, что я играю с обмякшей чешуйчатой веревкой: не знаю как, но я задушил ее своими пухлыми детскими ручонками.
В каждой школе со мной случалось что-нибудь жуткое, страшное, после чего мне приходилось оттуда уходить.
Я знал, что должен рассказать маме о старушках у фруктового ларька и о миссис Доддз в музее, о том, как мне померещилось, что я раскрошил училку математики мечом. Но я не мог себя заставить. Мне почему-то казалось, что это положит конец нашей поездке, а этого я не хотел.
– Я пыталась держать тебя как можно ближе к себе, – продолжала мама. – Но они сказали, что так только хуже. И остается лишь один вариант, Перси, – место, куда хотел тебя отправить твой отец. А я… я просто этого не вынесу.
– Отец хотел, чтобы я ходил в спецшколу?
– Не в школу, – тихо поправила меня мама. – В летний лагерь.
У меня голова шла кругом. С чего папе, которого даже не было рядом, когда я родился, разговаривать с мамой о летнем лагере? И если это было так важно, почему мама никогда раньше не заводила о нем речь?
– Прости, Перси, – сказала мама, заметив мой взгляд. – Но я не могу об этом говорить. Я… я не могу отправить тебя туда. Ведь тогда, может быть, мне придется навсегда с тобой попрощаться.
– Навсегда? Но если это просто летний лагерь…
Она повернулась к костру, и по ее лицу я понял, что, если буду спрашивать дальше, она расплачется.

В ту ночь мне приснился яркий сон.
Ревела буря, и два прекрасных создания – белый конь и золотой орел – сражались насмерть на берегу, у самой кромки воды. Орел спикировал вниз и полоснул коня по морде огромными когтями. Конь встал на дыбы и лягнул орла по крылу. Они бились, а земля грохотала, и откуда-то из ее глубин раздавался чудовищный хохот, и чей-то голос подстрекал сражающихся.
Я бросился к ним, зная, что должен помешать им убить друг друга, но бежал как в замедленной съемке и понимал, что не успею. Я видел, как орел ринулся вниз, нацелив клюв в распахнутые глаза коня, и крикнул: «Нет!» 
Я резко проснулся.
Снаружи и правда бушевал шторм – такие бури ломают деревья и сносят дома. За окном не было ни коня, ни орла – только вспышки молний, яркие, как солнечный свет, и двадцатифутовые волны, ударяющие в песок как боевые орудия.
Снова ударил гром, и мама тоже проснулась. Она села, широко открыв глаза, и сказала:
– Ураган.
Это было безумие. На Лонг-Айленде никогда не бывает ураганов в это время. Но океан, похоже, об этом забыл. За грохотом бури я услышал далекое мычание – злобное и жуткое, – от которого у меня волосы встали дыбом.
А потом раздался звук потише, будто киянкой ударяли по песку. Это был отчаянный вопль: кто-то кричал, молотя в нашу дверь.
Мама выскочила из постели прямо в ночнушке и рывком распахнула дверь.
На пороге стоял Гроувер, за спиной у которого стеной шел ливень. Только это был… не совсем Гроувер.
– Всю ночь искал, – задыхаясь, проговорил он. – О чем вы думали?!
Мама посмотрела на меня с ужасом – и испугалась она не Гроувера, а того, что заставило его прийти.
– Перси, – сказала она, перекрикивая дождь, – что случилось в школе? Чего ты мне не рассказал?
Я застыл, глядя на Гроувера. И никак не мог сообразить, что я такое вижу.
– O Zeu kai alloi theoi!  – завопил он. – Он идет по пятам! Ты что, не рассказал  ей?!
Я был слишком ошарашен, чтобы заметить, что он только что выругался на древнегреческом, а я прекрасно его понял. Я был слишком ошарашен, чтобы задаваться вопросом, как Гроувер сумел добраться сюда самостоятельно посреди ночи. Потому что на нем не было штанов, а вместо ног… а вместо ног…
Мама сурово посмотрела на меня и тоном, какого я раньше от нее никогда не слышал, велела:
– Перси. Рассказывай, живо !
Я промямлил что-то про старушек у фруктового ларька и про миссис Доддз, а мама в ужасе смотрела на меня, и в свете молний ее лицо было мертвенно-бледным.
Она схватила сумочку, бросила мне дождевик и сказала:
– Идите в машину. Оба. Быстро !
Гроувер побежал к «Camaro», правда, это был не совсем бег. Он трусил, тряся лохматым задом, и вдруг его байка про ножные мышцы нашла объяснение. Я понял, почему он умел быстро бегать, хотя хромал при ходьбе.
Дело в том, что там, где должны находиться его ступни, никаких ступней не было. На их месте были раздвоенные копыта.

Глава четвертая
Мама учит меня корриде

Мы неслись по темным ночным дорогам. «Camaro» сотрясали удары ветра. Дождь заливал лобовое стекло. Я не знаю, как мама умудрялась разглядеть что-то сквозь него, но она упрямо жала на газ.
При каждой вспышке молнии я поглядывал на сидящего рядом со мной на заднем сиденье Гроувера и гадал: это я сошел с ума или он зачем-то нацепил штаны из мохнатого ковра? Но нет, пахло от него как в контактном зоопарке, куда я когда-то в детсадовском возрасте ходил на экскурсию, – ланолином, шерстью. Как от мокрого козла или барана.
Я не знал, как начать разговор, и поэтому спросил:
– Так вы… с моей мамой знакомы?
Гроувер взглянул в зеркало заднего вида, хотя машин позади нас не было.
– Не совсем, – ответил он. – То есть лично мы не встречались. Но она знала, что я за тобой присматриваю.
– Присматриваешь?
– Оберегаю. Слежу, чтобы с тобой ничего не случилось. Но я не притворялся твоим другом, – тут же добавил он. – Я и правда  твой друг.
– Ммм… а кто ты на самом деле ?
– Сейчас это неважно.
– Неважно?! Мой друг ниже пояса осел…
Из горла Гроувера вырвалось резкое «Ммее-ее! ».
Я и раньше слышал такое от него, но думал, что это нервный смешок. Но теперь это больше походило на сердитое блеяние.
– Козел! – воскликнул он.
– Что?
– Я ниже пояса козел .
– Ты же сказал, что это неважно.
– Ммее-ее!  За такое оскорбление иные сатиры могут и в землю копытами втоптать.
– Та-ак. Погоди-ка. Сатиры. Типа как… в мифах мистера Браннера?
– Те старушки у ларька показались тебе мифическими , Перси? А миссис Доддз?
– Ага, значит, миссис Доддз все-таки была !
– Ну конечно.
– Тогда зачем…
– Чем меньше ты знал, тем меньше привлекал монстров, – ответил Гроувер с таким видом, будто констатировал очевидное. – Мы застили людям глаза Туманом. И надеялись, что ты решишь, будто Милостивая была галлюцинацией. Но все было бесполезно. Ты начал понимать, кем являешься.
– Кем яв… постой, ты о чем?
Жуткое мычание раздалось снова – позади нас, куда ближе, чем раньше. Кто бы за нами ни гнался, он не отставал.
– Перси, – вмешалась мама, – это долго объяснять, а времени нет. Нужно отвезти тебя в безопасное место.
– Но в чем опасность? Кому я понадобился?
– Да так, ничего особенного, – сказал Гроувер, явно еще обиженный на меня за осла. – Всего лишь Владыка мертвых и парочка его самых свирепых приспешников.
– Гроувер!
– Извините, миссис Джексон. А вы можете ехать быстрее?
Я пытался осмыслить, что происходит, но у меня не получалось. Я знал, что это не сон. Фантазия у меня буйная, но не до такой степени. И мне не могло присниться что-то настолько странное.
Мама резко свернула налево. Мы вырулили на дорогу поуже и помчались мимо темных фермерских домов, лесистых холмов и табличек «СОБЕРИ СЕБЕ ЗЕМЛЯНИКИ» на белых заборах.
– Куда мы едем? – спросил я.
– В летний лагерь, о котором я рассказывала, – голос мамы звучал напряженно. Ради меня она старалась храбриться. – Место, куда хотел тебя отправить отец.
– Место, куда ты не хотела меня отправлять.
– Милый, пожалуйста! – взмолилась мама. – Мне и так тяжело. Постарайся понять. Ты в опасности.
– Потому что какие-то старушки разрезали пряжу?
– Это были никакие не старушки, – сказал Гроувер. – А Мойры. Как думаешь, что значит их появление? Они появляются, только если ты скоро… Если кто-то скоро умрет.
– Постой-постой. Ты сказал «ты».
– Нет. Я сказал «кто-то».
– Ты хотел сказать «ты» в смысле я .
– Я хотел сказать «ты» в смысле «кто-то». А не ты.
– Мальчики! – одернула нас мама.
Она резко крутанула руль направо, и я заметил силуэт того, от кого она пыталась оторваться, – темную фигуру, которая, скрытая бурей, осталась позади нас.
– Что это было? – спросил я.
– Мы почти на месте, – сказала мама, не ответив на мой вопрос. – Осталась одна миля. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.
Я не знал, что это за «место» такое, но вдруг понял, что сижу, наклонившись вперед, и мысленно подгоняю машину.
Снаружи были лишь ливень и темнота – пустынный ландшафт оконечности Лонг-Айленда. Я вспомнил о миссис Доддз и о том, как она превратилась в чудовище с острыми клыками и кожистыми крыльями. От запоздалого шока у меня онемели руки и ноги. Она и правда  не была человеком. И хотела меня убить.
Потом я подумал о мистере Браннере… и о мече, который он мне кинул. Прежде чем я успел спросить об этом у Гроувера, на затылке у меня волосы встали дыбом. Ослепительно сверкнула молния, раздался зубодробительный «бабах!»  – и наша машина взорвалась.
Я помню чувство невесомости, меня будто раздавили, поджарили и окатили водой в один и тот же миг.
Отлепив лоб от водительского сиденья, я пробормотал:
– Ох.
– Перси! – вскрикнула мама.
– Я в норме…
Я пытался стряхнуть оцепенение. Я не умер. Машина на самом деле не взорвалась. Мы съехали в кювет. Двери с водительской стороны завязли в грязи. Крыша треснула как яичная скорлупа, и салон заливал дождь.
Молния. Это было единственное объяснение. Ее ударом нас вышибло с дороги. Рядом со мной лежал без движения большой куль.
– Гроувер!
Он лежал подавшись вперед, из уголка рта у него тонкой струйкой сочилась кровь. Я толкнул его мохнатую ногу, а в голове пронеслось: «Нет! Пусть ты и зверь наполовину, но ты мой лучший друг, не умирай!»
Он застонал:
– Еды!
И я понял, что еще не все потеряно.
– Перси, – начала мама, – мы должны… – тут она осеклась.
Я оглянулся. В свете молнии сквозь заляпанное заднее стекло я разглядел темный силуэт, который, переваливаясь, двигался к нам с обочины. От его вида у меня побежали мурашки. Это был здоровяк вроде футболиста, и он шел, держа над головой покрывало. У незнакомца был мощный мохнатый торс. А поднятые руки походили на рога.
Я нервно сглотнул:
– Кто этот…
– Перси, – серьезно сказала мама. – Вылезай из машины.
Она толкнула водительскую дверь, но из-за грязи ту заклинило. Я попробовал открыть свою. Она тоже не поддалась. В отчаянии я перевел взгляд на дыру в крыше. Сквозь нее можно было пролезть, вот только ее края шипели и дымились.
– Выбирайся через пассажирскую! – велела мама. – Перси… тебе нужно бежать. Видишь то большое дерево?
– Что? 
В новой вспышке молнии сквозь дымящуюся дыру в крыше я разглядел дерево, о котором она говорила, – громадную президентских размеров сосну на вершине ближайшего холма.
– Это граница, – продолжала она. – За холмом, в долине, ты увидишь большой дом. Беги туда и не оглядывайся. Зови на помощь. Не останавливайся, пока не добежишь до порога.
– Мам, ты со мной.
Она была бледной, а глаза у нее были такими же печальными, как тогда, когда она смотрела на океан.
– Нет! – крикнул я. – Ты со мной . Помоги мне тащить Гроувера.
– Еды! – простонал Гроувер, на этот раз чуть громче.
Человек с покрывалом над головой подходил всё ближе, кряхтя и фыркая. Тут я понял, что никакого покрывала он держать не может, потому что, двигаясь к нам, он размахивал руками – здоровенными мускулистыми руками. Значит, не было никакого покрывала. Мохнатая масса, которая была слишком огромной, чтобы принять ее за его голову, оказалась… его головой. А то, что казалось рогами…
– Он пришел не за нами , – сказала мама. – Ему нужен ты. А я все равно не смогу пересечь границу.
– Но…
– Нет времени, Перси. Беги. Прошу тебя.
И я разозлился: на маму, на козлоногого Гроувера, на рогатое чудовище, которое шло к нам нарочито медленно, как бык.
Я перелез через Гроувера и открыл дверь, за которой хлестал ливень:
– Мы пойдем вместе. Ну же, мама.
– Я уже сказала…
– Мама! Я тебя не брошу. Помоги мне с Гроувером.
Не дожидаясь ответа, я выбрался наружу и вытащил друга из машины. Он оказался на удивление легким, но без маминой помощи далеко мне было его не унести.
Мы с мамой закинули руки Гроувера себе на плечи и поковыляли к вершине холма сквозь мокрую, доходящую до пояса траву.
Обернувшись, я впервые сумел как следует разглядеть монстра. Росту в нем было не меньше семи футов, а руки у чудовища были как у парней с обложки журнала «Здоровяк»: раздутые бицепсы, трицепсы и всякие другие «цепсы» выделялись под испещренной венами кожей. Из одежды на нем были только трусы – белоснежные трусы фирмы «Fruit of the Looms», – что было бы смешно, если бы верхняя половина его тела не внушала дикий ужас. Ее покрывала жесткая бурая шерсть, которая от пупка к плечам становилась все гуще.
Шею – чудовищную массу из мышц и шерсти – венчала огромная голова. Морда чудовища по длине могла сравниться с моей рукой, ноздри, в которых блестело латунное кольцо, сочились слизью, черные глаза были полны злобы, а рога – гигантские черно-белые рога – были острее карандашей, заточенных электрической точилкой.
Да уж, я узнал этого монстра. Историю о нем мистер Браннер рассказал нам одной из первых. Но он не мог быть настоящим.
Я моргнул, смахнув с век капли дождя:
– Это же…
– …сын Пасифаи, – сказала мама. – Знать бы раньше, что они настолько сильно хотят твоей смерти.
– Но он Мин…
– Не называй его имени, – предостерегла она меня. – В именах скрыта сила.
До сосны на холме было еще далеко – по меньшей мере сотня ярдов.
Я снова оглянулся.
Человек-бык, нависнув над нашей машиной, заглядывал в окна. Вернее, не совсем заглядывал. Скорее принюхивался. Зачем он это делал, я не понял – ведь мы были от него в каких-то пятидесяти футах.
– Еда? – простонал Гроувер.
– Тсс, – шикнул я. – Мама, что он делает? Разве он нас не видит?
– Зрение и слух у него отвратительные, – ответила она. – Он полагается на чутье. Но скоро он поймет, где мы.
Как по команде человек-бык яростно замычал. Он схватил «Camaro» Гейба за разорванную крышу – так, что шасси заскрипело, – поднял автомобиль над головой и швырнул его на дорогу. Машина ударилась о мокрый асфальт и протащилась по нему, высекая искры, еще полмили, прежде чем окончательно остановиться. А потом взорвался бензобак.
«Чтобы ни царапины не было» , – наказывал Гейб.
Упс.
– Перси, – сказала мама, – когда он нас заметит, то атакует. Жди до последнего, а потом отпрыгни в сторону. Он не умеет быстро менять направление при атаке. Ты понял?
– Откуда ты все это знаешь?
– Я давно боялась нападения. Мне следовало его ожидать. Я повела себя как эгоистка, когда не захотела расставаться с тобой.
– Не захотела расставаться? Но…
Меня прервало разъяренное мычание, и человек-бык затопал вверх по склону.
Он учуял нас.
До сосны оставалась пара ярдов, но склон становился все более крутым и скользким, а Гроувер легче не делался.
Человек-бык приближался. Еще несколько секунд – и он нас настигнет.
Несмотря на усталость, мама взвалила Гроувера на себя:
– Беги, Перси! Беги один! Помни, что я сказала.
Мне не хотелось оставлять ее, но я чувствовал, что она права: это был наш единственный шанс. Я рванул налево, обернулся – и увидел, что чудовище движется в мою сторону. В черных глазах светилась ненависть. От монстра несло тухлым мясом.
Он опустил голову и бросился на меня, нацелив острые рога прямо мне в грудь.
Комок страха у меня в животе приказывал бежать, но это не помогло бы. Чудовище было слишком быстрым. Поэтому я собрался с духом и ждал, а в последний момент отпрыгнул в сторону.
Человек-бык пронесся мимо как товарняк, разгневанно замычал и повернулся, только на этот раз не ко мне, а к маме, которая устраивала Гроувера в траве.
Мы были на гребне холма. Я видел долину внизу, в точности как говорила мама, и дом, огни которого светились желтым сквозь струи дождя. Но до него было еще полмили. Нам ни за что не успеть.
Человек-бык закряхтел, ударяя ногой в землю. Он не сводил глаз с мамы, которая теперь медленно спускалась по склону к дороге, стараясь увести монстра от Гроувера.
– Беги, Перси! – велела она. – Дальше мне не пройти. Беги!
Но я стоял на месте, скованный страхом, и смотрел, как чудовище бросилось на нее. Она попыталась отскочить в сторону, как учила меня, но монстр усвоил урок. Когда она попыталась уйти с дороги, он выбросил руку и схватил ее за горло. Он поднял ее над землей, а она билась в его хватке, дергая ногами и колотя по воздуху.
– Мама!
Она поймала мой взгляд и сумела выдавить последнее слово:
– Беги!
Но тут монстр с ревом сжал ее горло, и мама испарилась, превратившись в сияющий золотистый силуэт, похожий на голограмму. Ослепительная вспышка – и она просто… исчезла.
– Нет!
Ярость вытеснила мой страх. Руки и ноги налились новой силой – такой же, как в тот раз, когда миссис Доддз отрастила когти.
Человек-бык направился к Гроуверу, беспомощно лежащему в траве. Монстр навис над моим лучшим другом и обнюхал его, словно собирался и его поднять в воздух и уничтожить.
Этого я допустить не мог.
Я снял красный дождевик.
– Эй! – крикнул я, размахивая дождевиком и подбегая к чудовищу со стороны. – Эй, придурок! Фарш говяжий!
– Раааарррр! – Чудовище повернулось ко мне, потрясая здоровенными кулаками.
У меня появилась идея – глупая, но выбирать не приходилось. Я отбежал обратно к сосне и принялся размахивать красным дождевиком перед монстром, рассчитывая отпрыгнуть в сторону в последний момент.
Но все пошло не по плану.
Человек-бык оказался слишком быстрым, он бежал ко мне, расставив руки, готовый схватить, как бы я ни старался увернуться.
Время замедлилось.
Мои ноги напряглись. В сторону отскочить не вышло бы, и я подпрыгнул вверх, оттолкнулся от головы монстра как от трамплина, перевернулся в воздухе и приземлился чудовищу на шею.
Как мне это удалось? Времени, чтобы обдумывать это, у меня не было. Через долю секунды голова монстра ударилась в дерево, отчего у меня чуть не повылетали зубы.
Человек-бык метался, пытаясь меня стряхнуть. Чтобы удержаться, я схватился за его рога. Гром и молнии ударяли все сильнее. Дождь заливал мне глаза, вонь протухшего мяса выжигала ноздри.
Монстр трясся и мотал головой, как бык на родео. Попятившись, он мог бы впечатать меня в дерево и раздавить, но я начал понимать, что у этой твари был только один режим движения: вперед.
В траве застонал Гроувер. Я хотел крикнуть, чтобы он заткнулся, но меня так трясло, что, открой я рот – тут же откусил бы себе язык.
– Еды! – стонал Гроувер.
Человек-бык повернулся к нему и снова принялся бить ногой в землю, готовясь к атаке. Я вспомнил, как он выдавил жизнь из моей матери, заставив ее исчезнуть во вспышке света, и ярость переполнила меня как высокооктановое топливо. Я обеими руками схватился за рог и изо всех сил потянул назад. Монстр напрягся, удивленно хрюкнул, а потом – щелк! 
Человек-бык заревел и сбросил меня. Я упал на спину в траву и ударился головой о камень. Когда я сел, в глазах плыло, но в руках у меня был рог – шероховатое костяное оружие размером с нож.
Монстр бросился в атаку.
Не раздумывая, я перекатился на бок и поднялся на колени. Когда чудовище оказалось рядом, я воткнул обломанный рог ему в бок, прямо под мохнатые ребра.
Человек-бык взревел от боли. Он размахивал руками, хватался за грудь, а потом вдруг начал растворяться – не как мама, превращаясь в золотую вспышку, а рассыпаясь по ветру песком, как миссис Доддз.
Монстр испарился.
Дождь прекратился. Буря по-прежнему грохотала, но уже вдалеке. От меня разило хлевом, а коленки тряслись. Голова раскалывалась. Я остался без сил, испуган и дрожал от нахлынувшего на меня горя. Мама исчезла у меня на глазах. Мне хотелось лечь и расплакаться, но Гроуверу была нужна помощь, поэтому я, собравшись с силами, поднял его и заковылял в долину, навстречу огням дома. Я плакал, звал маму, но Гроувера не отпускал – лишиться еще и его я не мог.
Последнее, что я помню, – как упал на деревянном крыльце, уставившись на потолочный вентилятор. Вокруг желтого фонаря роились мотыльки, а надо мной склонились два серьезных лица: одно, казавшееся знакомым, принадлежало бородатому мужчине, а второе – симпатичной девчонке, с вьющимися, как у принцессы, светлыми волосами. Они посмотрели на меня, в потом девчонка сказала:
– Это он. Иначе и быть не может.
– Тише, Аннабет, – велел мужчина. – Он еще в сознании. Перенесем его в дом.

Глава пятая
Я играю в пинокль с конем

Мне снились странные сны о домашних животных. Большинство из них хотели меня убить. Остальные просили еды.
Кажется, несколько раз я просыпался, но то, что я видел, было таким безумным, что я тут же отключался снова. Помню, как лежал в мягкой постели и меня кормили с ложечки чем-то вроде попкорна с маслом, только в виде пудинга. Та кудрявая блондинка склонилась надо мной и, ухмыляясь, вытирала ложкой капли, стекающие у меня по подбородку.
Заметив, что я открыл глаза, она спросила:
– Что случится в день летнего солнцестояния?
– Чего? – прохрипел в ответ я.
Она оглянулась по сторонам, словно опасаясь, как бы кто не подслушал.
– Что происходит? Что украли? У нас всего несколько недель!
– Прости, – промямлил я, – я не…
В дверь постучали, и она быстро впихнула мне в рот ложку пудинга.
Когда я проснулся в следующий раз, девчонки рядом не было.
В углу стоял светловолосый чувак, крепкий как серфингист, и смотрел на меня. У него были голубые глаза – не меньше дюжины: на щеках, на лбу и на тыльных сторонах ладоней.
Когда я наконец пришел в себя, то ничего странного вокруг не заметил. Разве что все было куда приятнее, чем обычно. Я сидел в шезлонге на большом крыльце, вдали за лугом зеленели холмы. Мои ноги были укутаны покрывалом, а под шею подложена подушка. Все было замечательно, только во рту было мерзко, будто там устроили себе гнездо скорпионы. Язык пересох, и все зубы ныли.
На столе рядом стоял высокий стакан с зеленой трубочкой. Внутри было что-то вроде яблочного сока. Украшением служил бумажный зонтик, воткнутый в коктейльную вишенку.
Я взял стакан, но мои руки так ослабли, что я чуть не уронил его.
– Осторожно, – раздался знакомый голос.
Гроувер стоял, прислонившись к перилам крыльца, и вид у него был такой, будто он неделю не спал. Под мышкой у него была зажата обувная коробка, а одет он был в синие джинсы, высокие «конверсы» и ярко-оранжевую футболку с надписью «ЛАГЕРЬ ПОЛУКРОВОК». Это был старина Гроувер. А вовсе не козлоногий парень.
Может, мне и правда приснился кошмар? Может, с мамой все в порядке? Мы уехали отдыхать и зачем-то остановились в этом большом доме. И…
– Ты спас мне жизнь, – сказал Гроувер. – Я… в общем, это меньшее, что я мог сделать… Я вернулся на холм. Подумал, может, ты захочешь оставить его себе.
Он с волнением положил коробку мне на колени.
Внутри оказался черно-белый бычий рог, зазубренный у обломанного основания и перепачканный кровью на конце. Значит, это не сон.
– Минотавр, – сказал я.
– Э-э, Перси, не стоит…
– Ведь его так звали в греческих мифах? – настаивал я. – Минотавр. Получеловек-полубык.
Гроувер беспокойно потоптался на месте:
– Ты два дня был без сознания. Что ты помнишь?
– Мама. Она в самом деле…
Он опустил взгляд.
Я посмотрел вдаль. За лугом зеленели рощи, вилась речка, и под синим небом расстилались земляничные поля. Долину со всех сторон окружали холмы, а на вершине самого высокого из них, расположенного прямо напротив меня, росла большая сосна. В лучах солнца даже она казалась прекрасной.
Мамы больше нет. Мир должен был погрузиться во мрак и холод. В нем не должно было остаться ничего прекрасного.
– Мне жаль, – шмыгнул носом Гроувер. – Я неудачник. Я… я худший сатир на свете.
Он застонал и с такой силой топнул ногой, что она отлетела. То есть отлетел его кед. Внутри оказался пенополистирол с углублением в форме копыта.
– Ох, Стикс! – пробормотал он.
В ясном небе загрохотало.
Пока он пытался приделать обратно фальшивую ногу, я подумал: ну что ж, сомнений быть не может.
Гроувер – сатир. Я готов был спорить, что под курчавыми каштановыми волосами у него на голове скрываются крохотные рожки. Но мне было слишком тяжело, чтобы переживать по поводу сатиров, да и минотавров тоже, которые, оказывается, существуют на самом деле. Значение имело лишь то, что мама растворилась в тисках чудовища, исчезла в желтой вспышке.
Я остался один. Сирота. Мне придется жить с… Вонючкой Гейбом? Нет уж. Этого не будет. Сначала поживу на улице. Скажу, что мне семнадцать, и запишусь в армию. Что-нибудь придумаю.
Гроувер по-прежнему хлюпал носом. Вид у бедного парня – бедного козлика, сатира или кто он там – был такой, словно его вот-вот ударят.
– Ты не виноват, – сказал я.
– Нет, виноват. Я должен был защищать  тебя.
– Это мама тебя попросила?
– Нет. Но это моя работа. Я хранитель. По крайней мере… был хранителем.
– Но почему… – Вдруг у меня закружилась голова, а перед глазами все поплыло.
– Не перенапрягайся, – сказал Гроувер. – Держи. – Он помог мне удержать стакан и поднес к моим губам трубочку.
Вкус меня поразил. Я-то думал, что это яблочный сок. Но это был совсем не он. Это было печенье с шоколадной крошкой. Только жидкое. И не какое-то там непонятное, а домашнее мамино синее печенье с шоколадной крошкой, такое мягкое и горячее, что кусочки шоколада в нем плавились. Когда я сделал глоток, мне стало тепло и хорошо, тело наполнилось энергией. Горе не отступило, но было такое ощущение, что мама только что погладила меня по щеке, дала печенье, как в детстве, и сказала, что все образуется.
Не успев опомниться, я осушил весь стакан. И в изумлении на него уставился: в нем только что был горячий напиток, но кубики льда даже не растаяли.
– Вкусно? – спросил Гроувер.
Я кивнул.
– На что было похоже? – Он говорил так мечтательно, что мне стало стыдно.
– Прости, – извинился я. – Нужно было с тобой поделиться.
Гроувер округлил глаза:
– Нет! Я не об этом. Просто… стало интересно.
– Печенье с шоколадной крошкой, – ответил я. – Мамино. Домашнее.
Он вздохнул:
– А как ты себя чувствуешь?
– Так, словно могу отшвырнуть Нэнси Бобофит на сто ярдов.
– Это хорошо, – кивнул он. – Это хорошо. Но больше пить я бы на твоем месте не стал.
– Почему это?
Он забрал у меня пустой стакан с такой осторожностью, будто это был динамит, и поставил его обратно на стол.
– Пошли. Хирон и мистер Ди ждут.

Крыльцо огибало дом со всех сторон.
От попытки пройти такое расстояние ноги у меня стали подкашиваться. Гроувер хотел помочь мне нести рог Минотавра, но я отказался. Слишком дорого мне обошелся этот сувенир. И я не собирался его отдавать.
Когда мы дошли до противоположной стороны дома, мне пришлось отдышаться.
Видимо, мы были на северном побережье Лонг-Айленда, потому что отсюда было видно, как долина выходит к большой воде, блестевшей примерно в миле от нас. Но я никак не мог понять, что это за место. Вокруг были разбросаны постройки в древнегреческом стиле: открытый павильон, амфитеатр, круглая арена – только вот выглядели они совсем новыми, колонны из белого мрамора сверкали на солнце. Неподалеку на песке дюжина ребят, по виду учеников средней школы, и сатиров играли в волейбол. По небольшому озеру скользили каноэ. Ребята в таких же оранжевых футболках, как у Гроувера, бегали наперегонки вокруг группы домиков, приютившихся в лесу. Некоторые стреляли по мишеням из луков. Другие ехали верхом по лесным тропинкам, и, если мне не привиделось, несколько коней были с крыльями.
На этой стороне крыльца я увидел карточный стол, за которым напротив друг друга сидели два человека. Светловолосая девчонка, та, что кормила меня с ложки попкорновым пудингом, стояла рядом, опершись на перила.
Мужчина, сидящий ко мне лицом, был невысоким толстячком с красным носом, большими слезящимися глазами и курчавыми волосами, настолько темными, что они казались фиолетовыми. Он был похож на тех ангелочков с картин, как их там называют – скопидомы? Нет, купидоны. Точно. Эдакий купидон средних лет, живущий в трейлерном парке. На нем была гавайская рубашка с тигровым принтом, и он бы с легкостью вписался в компанию картежников Гейба, правда что-то мне подсказывало, что он бы запросто обыграл даже моего отчима.
– Это мистер Ди, – шепнул Гроувер. – Директор. Будь повежливей. А та девочка – Аннабет Чейз, одна из ребят, живущих в лагере. Но она здесь почти дольше всех. И ты уже знаком с Хироном… – Он указал на сидящего ко мне спиной мужчину.
Первым делом я сообразил, что он в инвалидной коляске. Потом узнал твидовый пиджак, редеющие темные волосы и всклокоченную бороду.
– Мистер Браннер! – воскликнул я.
Учитель латыни обернулся и улыбнулся мне. Его глаза озорно сверкнули, совсем как в школе, когда он внезапно устраивал тест, ответом на все вопросы в котором был вариант «Б».
– А, Перси, отлично, – сказал он. – Теперь у нас есть четвертый для партии в пинокль. – Он указал на стул справа от мистера Ди, который поднял на меня красные глаза и тяжело вздохнул:
– Ладно уж. Добро пожаловать в Лагерь полукровок. И не воображай, будто я рад тебя видеть.
– Э-э, спасибо.
Я отодвинулся от него: если жизнь с Гейбом чему-то меня и научила, так это распознавать взрослых, которые закладывают за воротник. И если мистер Ди был трезвенником, то меня можно было записать в сатиры.
– Аннабет? – обратился мистер Браннер к белокурой девчонке. Она подошла, и мистер Браннер нас познакомил: – Эта юная леди выхаживала тебя, Перси. Аннабет, милая, не проверишь ли, готово ли место для Перси? Пока поселим его в одиннадцатый домик.
– Конечно, Хирон, – ответила она.
Она была примерно моего возраста, на пару дюймов выше ростом и куда более спортивная. С виду ее можно было принять за обыкновенную калифорнийскую девчонку: темный загар, вьющиеся светлые волосы, только вот глаза выбивались из общей картины. Они были удивительного серого цвета – цвета грозовых туч, – красивые, но грозные, словно она примеривалась, как бы уложить меня на лопатки в бою.
Она взглянула на рог Минотавра, а потом снова на меня. Я думал, она скажет «Ты убил Минотавра!», или «Ого, да ты крут!», или что-нибудь вроде того.
Но вместо этого она заявила:
– Ты пускаешь слюни во сне. – И побежала по траве. Ее светлые волосы развевались за спиной.
– Так вы, – заговорил я, стараясь сменить тему, – э-э, работаете здесь, мистер Браннер?
– Я не мистер Браннер, – сказал бывший мистер Браннер. – Боюсь, это просто псевдоним. Можешь называть меня Хирон.
– Хорошо. – Совершенно сбитый с толку, я перевел взгляд на директора. – А мистер Ди… Какое у вас настоящее имя?
Мистер Ди прекратил тасовать карты. И уставился на меня так, словно я громогласно рыгнул.
– Молодой человек, имена обладают большой силой. Не стоит без повода ими разбрасываться.
– Ага. Ясно. Извините.
– Признаюсь, Перси, – вмешался Хирон, – я рад, что ты жив. Я уже давно не работал с возможными обитателями лагеря на выезде. Не хотелось думать, что я потратил время понапрасну.
– На выезде?
– Я же год обучал тебя в Академии Йэнси. Конечно, у нас в школах есть наблюдатели-сатиры. Но Гроувер вызвал меня, как только познакомился с тобой. Он почувствовал в тебе что-то особенное, и я решил приехать. Убедил другого учителя латыни… ну, уйти в отпуск.
Я постарался вспомнить начало учебного года. Казалось, с тех пор прошла целая вечность, но у меня осталось смутное воспоминание о том, что в первую неделю латынь в Йэнси у нас вел кто-то другой. Потом безо всяких объяснений этот учитель исчез, и уроки стал вести мистер Браннер.
– Вы приехали в Йэнси специально, чтобы учить меня? – спросил я.
Хирон кивнул:
– Честно говоря, поначалу я не был уверен насчет тебя. Мы связались с твоей мамой, сообщили, что наблюдаем за тобой, смотрим, готов ли ты отправиться в Лагерь полукровок. Но тебе еще многому предстояло научиться. Однако ты добрался сюда живым, а значит, первое испытание прошел.
– Гроувер, – нетерпеливо произнес мистер Ди, – ты играешь или как?
– Да, сэр! – Гроувер, дрожа, занял четвертый стул.
Я никак не мог понять, с чего бы ему так пугаться пухлого коротышки в гавайской рубахе в тигровых полосках.
– Ты ведь умеешь  играть в пинокль? – с подозрением посмотрел на меня мистер Ди.
– Боюсь, что нет, – ответил я.
– Боюсь, что нет, сэр , – поправил он.
– Сэр, – повторил я.
Директор лагеря нравился мне все меньше и меньше.
– Что ж, – продолжил он, – наряду с гладиаторскими боями и «Пакманом» это одна из величайших игр, созданных человечеством. Я считаю, что все культурные  молодые люди должны знать ее правила.
– Я уверен, что юноша научится, – сказал Хирон.
– Скажите, – взмолился я, – что это за место? Что я здесь делаю? Мистер Бран… Хирон, зачем вам было приезжать в Йэнси только ради меня?
Мистер Ди хрюкнул:
– Я вот тоже не понял зачем.
Директор раздал карты. Гроувер вздрагивал каждый раз, когда тот клал карту перед ним.
Хирон сочувственно посмотрел на меня, как на уроке, когда хотел показать, что, независимо от того, каков мой средний балл, именно я – его лучший ученик. И он ждал от меня правильного ответа.
– Перси, – сказал он, – разве твоя мама ни о чем тебе не рассказывала?
– Она говорила… – я вспомнил, как она печально глядела на море. – Она говорила, что боится отправлять меня сюда, хотя отец хотел этого. Говорила, что если я окажусь здесь, то, скорее всего, должен буду остаться насовсем. И что она хотела держать меня как можно ближе к себе.
– Как обычно, – заметил мистер Ди. – Так их обычно и убивают. Молодой человек, вы торгуетесь?
– Что? – не понял я.
Он нетерпеливо объяснил, как торговаться в пинокле, и я сделал то, что от меня требовалось.
– Боюсь, рассказывать придется слишком много, – сказал Хирон. – И нашего ознакомительного фильма будет недостаточно.
– Ознакомительного фильма? – переспросил я.
– Нет, – решил Хирон. – Что ж, Перси. Ты уже знаешь, что твой друг Гроувер – сатир. Ты знаешь, – он указал на рог в обувной коробке, – что убил Минотавра. А это непростое дело, мой друг. Однако ты пока не знаешь, какие великие силы управляют твоей жизнью. Боги – те силы, которые ты называешь греческими богами, – существуют на самом деле.
Я посмотрел на остальных, сидящих за столом. Думал, кто-нибудь воскликнет: «Да нет же!» Но вместо этого мистер Ди взвизгнул:
– О, королевский марьяж! Взятка! Взятка! – И он загоготал, подсчитав свои очки.
– Мистер Ди, если вы не собираетесь есть свою банку от диетической колы, можно я ее возьму? – робко спросил Гроувер.
– А? Да, бери.
Гроувер откусил большой кусок от пустой алюминиевой банки и принялся с горестным видом его жевать.
– Погодите, – сказал я Хирону, – вы утверждаете, что Бог на самом деле есть?
– Значит, так, – ответил он. – Бог с большой буквы – это совсем из другой оперы. Не будем углубляться в метафизику.
– Метафизику? Но вы же сами заговорили о…
– Боги – во множественном числе – могучие сущности, которые управляют силами природы и деяниями людей: бессмертные олимпийские божества. Это вопрос попроще.
– Попроще?
– Ну да. Я про тех богов, которых мы изучали на уроках латыни.
– Зевс, – сказал я. – Гера. Аполлон. Вы про них говорите.
И снова в безоблачном небе прогремел далекий раскат грома.
– Молодой человек, – вмешался мистер Ди, – на вашем месте я бы все же не стал так беспечно обращаться с этими именами.
– Но они же выдумка, – возразил я. – Мифы, которые объясняли появление молнии, смену времен года и все такое. Люди верили в это в донаучные времена.
– Наука! – усмехнулся мистер Ди. – Скажи-ка мне, Персей Джексон, – я вздрогнул, когда он назвал мое настоящее имя, которое я никогда никому не говорил, – что будут думать люди о твоей «науке» через две тысячи лет? А? Они скажут, что это дремучие бредни, – вот что. О, обожаю смертных: они ничего не умеют адекватно оценить. Считают себя таки-и-ми продвинутыми. А на самом деле как, Хирон? Посмотри-ка на мальчишку и скажи мне.
Мистер Ди мне не слишком нравился, но то, как он назвал меня смертным, намекало на то, что сам он… им не является. Этого хватило, чтобы к горлу подступил комок, и я догадался, почему Гроувер старательно глядит в карты, жуя банку и держа рот на замке.
– Перси, – сказал Хирон, – можешь верить или не верить, но бессмертный  значит бессмертный. Можешь хоть на миг представить, каково это – никогда не умирать? Не стареть? Просто существовать вечно.
Я чуть было не ответил первое, что пришло на ум: что звучит это отлично, но тон Хирона заставил меня задуматься.
– Хотите сказать, независимо от того, верят в тебя люди или нет? – спросил я.
– Именно, – кивнул Хирон. – Если бы ты был богом, тебе бы понравилось, что тебя называют мифом, старой сказкой, объясняющей, откуда берется молния? Что, если я скажу тебе, Персей Джексон, что однажды люди назовут тебя  мифом, придуманным, чтобы объяснить, как маленькие мальчики могут пережить потерю матери?
Сердце бухнуло у меня в груди. Он зачем-то пытался меня разозлить, но я не стал поддаваться.
– Мне бы это не понравилось, – ответил я. – Но я не верю в богов.
– Лучше уж поверь, – пробормотал мистер Ди, – пока один из них тебя не испепелил.
– П-прошу вас, сэр, – взмолился Гроувер. – Он только что потерял мать. У него шок.
– Везунчик, – буркнул мистер Ди, делая ход. – Жаль, что я прикован к этой убогой работе и должен иметь дело с мальчишками, у которых даже веры нет! – Он взмахнул рукой – и на столе появился кубок: словно солнечные лучи преломились и соткали стекло прямо из воздуха. Сам собой кубок наполнился красным вином.
У меня отвисла челюсть, а Хирон даже бровью не повел.
– Мистер Ди, – напомнил он, – вам запрещено.
Мистер Ди взглянул на вино и изобразил изумление.
– Ну надо же! – Он поднял глаза к небу и завопил: – Старые привычки! Простите!
Еще один раскат грома.
Мистер Ди снова взмахнул рукой – и бокал превратился в банку диетической колы. Он горестно вздохнул, открыл банку и вернулся к игре.
Хирон подмигнул мне:
– Некоторое время назад Мистер Ди разгневал своего отца – увлекся лесной нимфой, что ему было запрещено.
– Лесной нимфой, – повторил я, не сводя глаз с банки диетической колы, словно она явилась из космоса.
– Да, – подтвердил мистер Ди. – Отцу нравится меня наказывать. В первый раз – сухой закон. Жуть! Эти десять лет были просто ужасными! Во второй раз… ну, очень уж она была хорошенькой, как тут остаться в стороне… во второй раз он сослал меня сюда, на Холм полукровок. В летний лагерь для таких паршивцев, как ты. «Стань хорошим примером, – велел он. – Работай с молодежью вместо того, чтобы дурно на нее влиять». Ха! Разве это честно? – Мистер Ди был похож на обиженного шестилетку.
– И-и… – запинаясь, проговорил я, – ваш отец – это…
– Di immortales , Хирон! – воскликнул мистер Ди. – Я думал, ты рассказал парню хотя бы основное. Конечно же мой отец – Зевс.
Я мысленно перебрал все имена из греческой мифологии, начинающиеся с буквы «Д». Вино. Тигриная шкура. Работники-сатиры. И Гроувер, лебезящий перед мистером Ди как перед начальником.
– Вы Дионис, – сказал я. – Бог вина.
Мистер Ди закатил глаза:
– Гроувер, какие сейчас модные словечки? Молодежь говорит «ну так!»?
– Д-да, мистер Ди.
– Тогда ну так, Перси Джексон! Может, ты подумал, что я Афродита?
– Вы бог.
– Да, дитя.
– Бог. Вы.
Он повернулся и посмотрел на меня в упор, в глазах у него полыхнуло пурпурное пламя, говорящее, что этот пухлый ноющий коротышка показывал мне лишь часть своей истинной сущности. Я увидел виноградные лозы, которые до смерти душили неверующих; пьяных воинов, обезумевших от желания ринуться в бой; моряков, вопящих от ужаса, когда их руки превращались в плавники, а лица вытягивались в дельфиньи морды. Я знал: если не отступлю, мистер Ди покажет мне вещи и похуже. Он может сделать с моим мозгом такое, что мне придется остаток жизни провести в смирительной рубашке в комнате с мягкими стенами.
– Хочешь проверить, дитя? – тихо спросил он.
– Нет. Нет, сэр.
Огонь в его глазах стал тише. Он вернулся к игре:
– Похоже, я выиграл.
– Не совсем, мистер Ди, – сказал Хирон. Он выложил стрит, подсчитал очки и добавил: – Победа за мной.
Я думал, мистер Ди сделает так, что от Хирона останется лишь кучка пепла в коляске, но он просто выдохнул через нос, словно уже привык, что его обыгрывают учителя латыни. Он встал, следом за ним поднялся Гроувер.
– Устал я, – заявил мистер Ди. – Пойду вздремну перед вечерним пением. Но прежде, Гроувер, нас с тобой – в очередной раз  – ждет разговор о том, что ты не лучшим образом справился с этим заданием.
Лицо Гроувера покрылось капельками пота:
– Д-да, сэр.
Мистер Ди посмотрел на меня:
– Одиннадцатый домик, Перси Джексон. И не забывайте о манерах. – Он умчался в дом, и несчастный Гроувер последовал за ним.
– С Гроувером все будет в порядке? – спросил я Хирона.
Тот кивнул, хотя вид у него был слегка встревоженный.
– Старина Дионис на самом деле не злится. Он просто ненавидит свою работу. Его наказали… спустили с небес на землю, можно сказать, и он ждет не дождется, когда через столетие сможет вернуться на гору Олимп.
– Гора Олимп, – повторил я. – Хотите сказать, там и правда есть дворец?
– Ну, есть гора Олимп в Греции. А есть обиталище богов, точка, куда стекается вся их сила, и раньше она действительно располагалась на горе Олимп. Из уважения к древним порядкам это место по-прежнему называют горой Олимп, но оно перемещается, Перси, как и боги.
– То есть греческие боги теперь здесь? В смысле… в Америке ?
– Да, конечно. Боги следуют за сердцем Запада.
– За чем?
– Ну же, Перси. Вы называете это «западной цивилизацией». Думаешь, это абстрактное понятие? Нет, это живая сила. Коллективное сознание, пламя, горящее на протяжении тысяч лет. И боги – его часть. Можно даже сказать, что они его источник, по крайней мере они связаны с ним так тесно, что не смогут исчезнуть, пока западная цивилизация существует. Это пламя вспыхнуло в Греции. Затем, как ты знаешь – а я надеюсь, что ты знаешь, ведь ты сдал мне экзамен, – его сердце переместилось в Рим, а вместе с ним и боги. Имена могли измениться: Зевс стал Юпитером, Афродита – Венерой, – но это были те же силы и те же боги.
– А потом они умерли.
– Умерли? Нет. Разве Запад умер? Боги просто перемещались: некоторое время они были в Германии, во Франции, в Испании. Они оказывались там, где пламя горело ярче всего. Несколько веков они провели в Англии. Просто взгляни на архитектуру. Люди не забыли богов. Где бы они ни правили в последние три тысячи лет, можно увидеть богов, запечатленных на картинах, в статуях, на самых важных зданиях. И да, Перси, конечно, сейчас они в Соединенных Штатах. Взгляни на ваш символ – это Зевсов орел. Взгляни на статую Прометея в Рокфеллер-центре, на греческие фасады правительственных зданий в Вашингтоне. Попробуй найти в Америке хоть один город, где бы олимпийские боги не были запечатлены в самых разных местах. Нравится тебе это или нет – и уж поверь, многим и Рим не особенно нравился, – теперь сердце пламени находится в Америке. И олимпийцы тоже здесь. Как и мы.
Это было уже слишком, особенно то, что, говоря «мы», Хирон явно имел в виду и меня  тоже, словно я вступил в какой-то клуб.
– Кто вы, Хирон? И кто… кто я?
Хирон улыбнулся. Он наклонился вперед, будто собирался встать с кресла, но я знал, что это невозможно. У него были парализованы ноги.
– Кто ты? – задумчиво проговорил он. – Это нам всем хотелось бы узнать. Но пока нужно устроить тебя в одиннадцатом домике. Познакомишься с новыми друзьями. Завтра у тебя будет масса времени на уроки. К тому же сегодня у костра нас ждут сморы, а я просто обожаю шоколад.
И тут он встал. Только сделал это как-то странно. Покрывало упало с его ног, но сами ноги не двигались. Талия Хирона все удлинялась и удлинялась, возвышаясь над ремнем. Сначала я подумал, что на нем очень длинные кальсоны из белого бархата, но он всё поднимался над коляской, становясь выше человеческого роста, и я понял, что бархатные кальсоны вовсе и не кальсоны – это была передняя часть животного: мышцы и сухожилия, покрытые грубой белой шерстью. А коляска была никакой не коляской. Это было что-то вроде контейнера, огромного ящика на колесах, причем явно волшебного, потому что иначе Хирон ни за что бы в нем не поместился. Показалась длинная нога с острым коленом и большим блестящим копытом. Затем вторая нога, за ней последовала задняя часть туловища – и вот ящик опустел, превратившись в пустую металлическую оболочку, к которой была прикреплена пара искусственных человеческих ног.
Я не сводил глаз с коня, появившегося из коляски: это был большой белый жеребец. Но там, где должна быть лошадиная голова, начинался торс моего учителя латыни, плавно переходящий в туловище коня.
– Какое облегчение! – сказал кентавр. – Мне пришлось ютиться в ней так долго, что путовые суставы онемели. Что ж, идем, Перси Джексон. Пора познакомиться с остальными обитателями лагеря.

Глава шестая
Я становлюсь повелителем туалета

Когда я переварил тот факт, что мой учитель латыни оказался конем, он провел мне чудесную экскурсию, хотя идти позади него я все же не рисковал. Пару раз мне приходилось убирать навоз после парада Мэйсис на День благодарения, так что, простите, но задней части Хирона я доверял куда меньше, чем передней.
Мы прошли мимо волейбольной площадки. Некоторые игроки принялись пихать других локтями. Один указал на рог Минотавра у меня в руках. Другой сказал:
– Это он. 
Большинство ребят в лагере были старше меня. Их друзья-сатиры были крупнее Гроувера, они сновали вокруг в оранжевых футболках с надписью «ЛАГЕРЬ ПОЛУКРОВОК», ничем не прикрывая мохнатых бедер. Я парень не стеснительный, но они так пялились на меня, что мне стало не по себе. Казалось, они ждут, что я сделаю сальто или типа того.
Я оглянулся и посмотрел на дом. Он оказался куда больше, чем я думал: четырехэтажный, небесно-голубой с белой отделкой – такой ожидаешь встретить на шикарном морском курорте. Пока я разглядывал латунный флюгер в виде орла на крыше, кое-что привлекло мое внимание: тень в чердачном окне, под самой крышей. Занавеска едва заметно шевельнулась, и у меня возникло стойкое ощущение, что за мной кто-то следит.
– А что там наверху? – спросил я Хирона.
Он посмотрел туда, куда я указывал, и его улыбка потускнела:
– Просто чердак.
– Там кто-нибудь живет?
– Нет, – отрезал он. – Там нет ни одной живой души.
Интуиция подсказывала, что он говорит правду. Но я был уверен, что занавеска шевелилась.
– Идем, Перси, – голос Хирона уже звучал не так непринужденно, как прежде. – Тебе многое предстоит увидеть.

Мы прошли по земляничным полянам, где обитатели лагеря под звуки свирели, на которой играл сатир, собирали в ведра ягоды.
Хирон рассказал, что лагерь поставляет ягоды в некоторые рестораны Нью-Йорка и на гору Олимп.
– Этот заработок покрывает наши расходы, – объяснил он. – К тому же эта работа не отнимает много сил.
По его словам, мистер Ди особым образом действует на плодоносящие растения: рядом с ним они растут как сумасшедшие. Лучше всего получается с винными сортами винограда, но их выращивать мистеру Ди запрещалось, поэтому их выбор пал на землянику.
Я наблюдал за игрой сатира. Под звуки его музыки жуки разбегались с земляничных грядок, словно жильцы из горящего здания. Мне стало любопытно, владеет ли Гроувер такой музыкальной магией. Неужели мистер Ди все еще песочит его там, в доме?
– Гроувера не будут сильно наказывать? – спросил я Хирона. – Ну… он ведь был хорошим хранителем. Правда.
Хирон вздохнул, снял твидовый пиджак и перекинул его через свою лошадиную спину как седло.
– У Гроувера есть заветная мечта, Перси. Возможно, даже не очень разумная. Чтобы достичь этой цели, он должен проявить большое мужество, показать себя хорошим хранителем, отыскать нового воспитанника и доставить его в Лагерь полукровок в целости и сохранности.
– Но он так и сделал!
– Допустим, я с тобой согласен, – сказал Хирон. – Но решение принимаю не я. Это дело Диониса и совета козлоногих старейшин. Боюсь, они могут посчитать, что с этим заданием он не справился. Как-никак Гроувер потерял тебя в Нью-Йорке. Потом случилось… ммм… несчастье с твоей матерью. Ко всему прочему, Гроувер потерял сознание, и тебе пришлось тащить его через границу. Совет может усомниться, что в его поступках была хоть капля мужества.
Я хотел возразить. В том, что случилось, не было вины Гроувера. Зато сам я чувствовал себя очень-очень виноватым. Если бы я не сбежал от Гроувера на станции, возможно, теперь у него не было бы проблем.
– Ему ведь дадут второй шанс?
Хирон поморщился:
– Боюсь, это и был  второй шанс Гроувера, Перси. Совет не хотел давать его ему после того, что случилось в прошлый раз, пять лет назад. Олимп свидетель, я советовал ему подождать еще, прежде чем снова браться за дело. Он все же маловат для своих лет…
– А сколько ему?
– Двадцать восемь.
– Что?! И он в шестом классе?!
– Сатиры взрослеют в два раза медленнее людей, Перси. В последние шесть лет Гроувер по возрасту был примерно как ученик средней школы.
– Ужас какой.
– Да уж, – согласился Хирон. – Но даже по меркам сатиров Гроувер взрослеет медленно и пока не слишком хорошо владеет лесной магией. Увы, он так жаждал поскорее воплотить свою мечту. Возможно, теперь он найдет себе какое-нибудь другое занятие…
– Это несправедливо, – сказал я. – А что произошло в прошлый раз? Неужели что-то настолько жуткое?
Хирон тут же отвел взгляд:
– Пойдем дальше?
Но я не собирался так легко отступать. Когда Хирон упомянул о несчастье, случившемся с моей матерью, словно нарочно избегая слова «смерть», у меня в голове зародилась мысль – забрезжил крохотный огонек надежды.
– Хирон, – начал я, – а если олимпийские боги существуют…
– Да, дитя?
– …значит, Подземный мир тоже существует?
Лицо Хирона помрачнело:
– Да, дитя. – Он помолчал, словно подбирая нужные слова. – Это место, куда души отправляются после смерти. Но пока… пока нам не станет известно больше… советую тебе не думать об этом.
– Что значит «пока нам не станет известно больше»?
– Пойдем, Перси. Посмотрим на лес.

Только приблизившись к лесу, я понял, насколько огромным он был. Он занимал почти четверть долины, а деревья в нем были такими высокими и мощными, что, казалось, здесь никто не бывал со времен коренных американцев.
Хирон сказал:
– На тот случай, если захочешь попытать удачу: лес уже подготовлен, только не ходи без оружия.
– Подготовлен – это как? – спросил я. – Какого оружия?
– Увидишь. Захват флага вечером в пятницу. У тебя есть меч и щит?
– Есть что?
– Нет, – заключил Хирон. – Наверняка нет. Думаю, тебе подойдет пятый размер. Позже загляну в арсенал.
Мне хотелось спросить, с какой стати в летнем лагере есть арсенал, но в голове было слишком много мыслей, и я просто последовал за Хироном дальше. Мы миновали стрельбище, озеро с каноэ, конюшни (которые, судя по всему, не очень-то нравились Хирону), площадку для метания дротиков, амфитеатр и арену, где, по словам кентавра, проводились бои на мечах и копьях.
– Бои на мечах и копьях? – удивился я.
– Один домик бросает вызов другому, и все такое прочее, – объяснил он. – Без смертельных исходов. Обычно. Ах да, а это столовая.
Хирон указал туда, где на холме, с которого открывался вид на море, располагался открытый павильон, по периметру которого стояли белые греческие колонны. Я насчитал там с дюжину каменных столиков. А вот крыши не было. И стен тоже.
– А если дождь? – поинтересовался я.
Хирон посмотрел на меня так, будто я ляпнул какую-то глупость.
– Ну поесть-то все равно будет нужно.
И я решил больше не донимать его расспросами на эту тему.
Наконец он показал мне домики. Их было двенадцать, и располагались они у озера в лесу. Они были расставлены в виде буквы «U»: два домика в основании и по пять в ряд с каждой стороны. Причем таких разномастных зданий в одном месте мне еще никогда не приходилось видеть.
За исключением крупных латунных номеров над входом (нечетные с левой стороны, четные – с правой), у них не было ничего общего. У девятого были дымовые трубы, отчего он напоминал крохотную фабрику. Стены четвертого покрывали стебли помидоров, а на крыше росла настоящая трава. Седьмой, похоже, был сделан из чистого золота и так сверкал на солнце, что на него почти невозможно было смотреть. Фасадами домики были повернуты к общей территории размером с футбольное поле, пестревшей греческими статуями, фонтанами и клумбами. Но больше всего мне пришлась по душе пара баскетбольных колец.
В центре поля было большое место для костра, выложенное камнем. Несмотря на теплую погоду, оттуда поднимался дымок. Девочка лет девяти поддерживала пламя, вороша угли палочкой.
Два домика – под номерами один и два – походили на женский и мужской мавзолеи: большие коробки из белого мрамора с тяжелыми колоннами на фасадах. Первый домик был самым большим и внушительным из двенадцати. Его полированные бронзовые двери переливались словно голограмма, и если смотреть на них с разных углов, создавалось впечатление, что по ним то и дело пробегают молнии. Второй домик был немного изящнее, с более тонкими колоннами, увитыми гранатами и цветами. На его стенах были вырезаны изображения павлинов.
– Зевс и Гера? – догадался я.
– Верно, – сказал Хирон.
– Их домики выглядят пустыми.
– Так и есть. Некоторые домики пустуют. В первом и втором никто никогда не живет.
Ладно. Значит, у каждого домика свой бог, вроде талисмана. Двенадцать домиков посвящены двенадцати олимпийцам. Но почему среди них есть пустые?
Я остановился возле первого домика с левой стороны – домика номер три. В отличие от высокого и внушительного первого домика, он был низким, длинным и крепким. Стены из грубого серого камня с внешней стороны были усыпаны осколками ракушек и кораллов, будто плиты для них вырезали прямо с морского дна. Я заглянул в открытую дверь, но Хирон предостерег меня:
– Я бы не стал этого делать!
Прежде чем он одернул меня, я успел почувствовать соленый воздух, наполняющий домик: там пахло как на берегу в Монтоке, когда дует бриз. Стены изнутри мерцали как раковины моллюсков-абалонов. Шесть пустых коек были застелены шелковыми простынями. Но было непохоже, чтобы здесь кто-то когда-то спал. В домике было так грустно и пусто, что я обрадовался, когда Хирон положил руку мне на плечо и сказал:
– Пойдем дальше, Перси.
Почти все другие домики были переполнены ребятами.
Пятый домик был ярко-красным, но покрашен был очень неряшливо, словно краску плескали на стены прямо из ведер и размазывали голыми руками. Его крыша была забрана колючей проволокой. Над дверью висела голова дикого кабана, которая, как мне показалось, не спускала с меня глаз. Внутри гремела рок-музыка, а обитатели домика – хулиганского вида мальчишки и девчонки – ругались и мерились друг с другом силой. Громче всех вопила девочка лет тринадцати или четырнадцати. Под камуфляжной курткой на ней была огромная футболка с надписью «ЛАГЕРЬ ПОЛУКРОВОК». Она метнула на меня суровый взгляд и злобно усмехнулась, чем-то напомнив мне Нэнси Бобофит, хотя была выше и крепче, да и волосы у нее были длинные, тонкие и каштановые, а вовсе не рыжие.
Я поспешил дальше, стараясь не попасть Хирону под копыта.
– Что-то не видно других кентавров, – заметил я.
– Да, – печально сказал Хирон. – Боюсь, мои сородичи – дикий и грубый народ. Их можно встретить где-нибудь в глуши или на спортивных чемпионатах. Но только не здесь.
– Вы сказали, что вас зовут Хирон. Неужто вы…
Он улыбнулся:
– Тот самый  Хирон из мифов? Воспитатель Геркулеса и остальных? Да, Перси, это я.
– Но почему вы не умерли?
Хирон помолчал, словно озадаченный моим вопросом.
– Честно говоря, не знаю, с чего бы это  мне умирать. Да и по правде сказать, я не могу  умереть. Видишь ли, тысячи лет назад боги исполнили мое желание: заниматься любимым делом, взращивать героев до тех пор, пока я буду нужен человечеству. Мне было даровано многое… но я многое потерял. Однако я по-прежнему здесь, а значит, по-прежнему нужен.
Я подумал, каково это – быть учителем целых три тысячи лет. Такое желание не оказалось бы среди первых пунктов в моем виш-листе.
– И вам никогда не бывает скучно?
– О нет, – заверил меня он. – Временами бывает ужасно грустно, но скучно – никогда.
– А почему грустно?
Хирон снова сделал вид, что не расслышал.
– О, погляди-ка, – сказал он. – Аннабет уже ждет нас.

Белокурая девчонка, которую я видел в Большом доме, читала книгу напротив последнего домика слева – домика номер одиннадцать.
Кода мы приблизились, она смерила меня взглядом, словно опять вспомнила, как я пускал слюни.
Я попытался разглядеть, какую книгу она читает, но не понял названия. Сначала я решил, что дело в дислексии. Но потом до меня дошло, что заглавие написано не по-английски. Буквы были похожи на греческие. Реально греческие. А еще в книге были изображения храмов, статуй и разных колонн, как в справочнике по архитектуре.
– Аннабет, – обратился к ней Хирон, – у меня урок по стрельбе из лука в полдень. Позаботишься о Перси?
– Да, сэр.
– Тебе в одиннадцатый домик, – сказал мне Хирон, указав на дверь. – Располагайся.
Одиннадцатый домик больше остальных походил на домик в старом летнем лагере (ключевое слово – «старом»). Порог почти стерся, краска облупилась. Над дверью красовался медицинский знак: жезл с крыльями, вокруг которого обвились две змеи. Как же он называется… Точно, кадуцей.
Внутри было полно мальчишек и девчонок – а вот кроватей было куда меньше. На полу повсюду были расстелены спальные мешки, как в спортзале, где Красный Крест устроил эвакуационный центр.
Хирон не стал заходить внутрь. Дверь была для него слишком низкой. Но увидев его, обитатели домика встали и почтительно поклонились.
– Ну что ж, – сказал Хирон, – удачи, Перси. Увидимся за ужином.
Попрощавшись, он поскакал к стрельбищу.
Я замер на пороге, уставившись на ребят. Они уже не кланялись, а рассматривали меня. Это было мне знакомо – такое не раз происходило со мной в разных школах.
– Ну? – поторопила меня Аннабет. – Чего встал?
Естественно, после этого я споткнулся прямо в дверях и выставил себя дураком. Послышались смешки, но никто ничего не сказал.
– Перси Джексон, познакомься с одиннадцатым домиком, – громко произнесла Аннабет.
– Наш или непризнанный? – спросил кто-то.
Я не знал, что ответить, но Аннабет сказала:
– Непризнанный.
Все застонали.
Вперед вышел парень, который на вид был немного старше остальных.
– Ладно вам, ребята. Это ведь наш долг. Добро пожаловать, Перси. Можешь устраиваться вон там на полу.
Ему было лет девятнадцать, и выглядел он очень круто: высокий, крепкий, с короткими волосами соломенного цвета и дружелюбной улыбкой. На нем были оранжевая майка, шорты, сандалии, а на шее висел кожаный шнурок с пятью разноцветными глиняными бусинами. Единственной странностью в его внешности был большой белый шрам, который шел от правого глаза до самой челюсти, будто много лет назад его полоснули по лицу ножом.
– Это Лука, – сказала Аннабет. Тон ее слегка изменился. Я обернулся – и готов поклясться, что она покраснела. Она заметила мой взгляд и опять посуровела. – Пока он будет твоим старостой.
– Пока? – переспросил я.
– Ты непризнанный, – терпеливо объяснил Лука. – Пока не выяснится, к какому домику ты относишься, побудешь здесь. Одиннадцатый домик принимает всех новичков и гостей. Что неудивительно, ведь Гермес, наш покровитель, – бог путешественников.
Я посмотрел на крохотное местечко на полу, которое мне выделили. Мне нечем было занять его: у меня не было ни сумки, ни одежды, ни спального мешка. Только рог Минотавра. Я хотел было положить его там, но потом вспомнил, что Гермес был также богом воров.
Обитатели домика рассматривали меня: одни сердито и с подозрением, другие глупо ухмыляясь, третьи с таким видом, будто ждали удобной возможности обчистить мои карманы.
– И долго я здесь пробуду? – спросил я.
– Хороший вопрос, – ответил Лука. – Пока тебя не призна́ют.
– И долго ждать?
Все расхохотались.
– Пошли, – сказала Аннабет. – Я покажу тебе волейбольную площадку.
– Я ее уже видел.
– Пошли.
Она схватила меня за запястье и вытащила на улицу. Хохот в одиннадцатом домике не утихал.
Когда мы немного отошли, Аннабет заявила:
– Джексон, возьми уже себя в руки.
– Чего?
Она закатила глаза и пробормотала:
– Поверить не могу, что подумала, будто ты тот самый.
– Да чего ты прицепилась?! – я начал злиться. – Я знаю только, что убил какого-то полубыка…
– Прекрати! – велела Аннабет. – Знаешь, сколько ребят из лагеря мечтают о такой возможности?
– Возможности помереть?
– Возможности сразиться с Минотавром! Как думаешь, зачем нас тренируют?
Я покачал головой:
– Слушай, если тварь, которую я убил, и правда была Минотавром из мифов …
– Именно.
– То он такой один.
– Именно.
– Но он ведь умер кучу лет назад! Тесей убил его в лабиринте. Значит…
– Монстры не умирают, Перси. Их можно убить. Но они не умирают.
– Спасибо. Сразу стало все понятно.
– У них нет души, как у тебя и у меня. Можно лишить их тела на какое-то время, если повезет – даже на век. Но это древние силы. Хирон называет их архетипами. В конце концов они снова воплотятся.
Мне вспомнилась миссис Доддз.
– Значит, если я случайно зарубил одну такую тварь мечом…
– Фур… то есть учительницу математики? Да. Она по-прежнему существует. Ты ее просто очень разозлил.
– Откуда ты знаешь про миссис Доддз?
– Ты разговариваешь во сне.
– Ты хотела назвать ее по-другому. Фурия? Они ведь палачи Аида, так?
Аннабет с опаской взглянула на землю, будто та могла в любой момент разверзнуться и поглотить ее.
– Не стоит произносить их имена даже здесь. Если приходится говорить о них, мы зовем их Милостивыми.
– Слушай, можно сказать хоть что-нибудь , после чего в небе не будет громыхать? – Вышло жалобно, но в тот момент мне было уже плевать. – И почему я вообще должен жить в одиннадцатом домике? Почему туда набилось столько народа? Вон же пустые домики. – Я указал на несколько первых домиков, и Аннабет побледнела:
– Нельзя просто взять и выбрать домик, Перси. В них распределяют в зависимости от того, кто твои родители. Или… родитель. – Она помолчала, давая мне время переварить.
– Моя мама – Салли Джексон, – сказал я. – Она работает в магазине конфет на Центральном вокзале. То есть работала.
– Мне жаль, что с твоей мамой такое случилось, Перси. Но я говорила не об этом. Речь о твоем втором родителе. О твоем отце.
– Он умер. Я его никогда не видел.
Аннабет вздохнула. Ей явно не раз приходилось объяснять все другим новичкам.
– Твой отец не умер, Перси.
– С чего ты так решила? Ты его знаешь?
– Нет, конечно, не знаю.
– Тогда почему ты сказала…
– Потому что я знаю тебя . Ты не оказался бы здесь, не будь ты одним из нас.
– Ты ничего обо мне не знаешь.
– Ничего? – Она подняла бровь. – Готова спорить, что ты сменил много школ. И по большей части тебя из них выгоняли.
– Откуда…
– У тебя дислексия. И наверняка СДВГ.
Я попытался не выдать своего смущения:
– И при чем тут все это?
– Все вместе это фактически верный признак. Когда ты читаешь, буквы прямо-таки расползаются со страницы, да? Дело в том, что твой мозг настроен на древнегреческий. А СДВГ? Тебе ведь трудно усидеть на месте, спокойно вытерпеть целый урок не получается. Это дают о себе знать боевые рефлексы. Без них не выжить в реальном сражении. С вниманием у тебя проблемы не потому, что ты мало что замечаешь, наоборот – ты видишь слишком много, Перси. Твои чувства куда острее, чем у обычных смертных. Понятное дело, что учителя хотят тебя лечить. Большинство из них монстры. Они не хотят, чтобы ты увидел их истинную природу.
– Ты говоришь так, будто… тебе это знакомо?
– И большинству здешних ребят тоже. Если бы ты не был одним из нас, Минотавр бы тебя прикончил, не говоря уж об амброзии и нектаре.
– Амброзия и нектар.
– Еда и питье, которые тебе давали, чтобы ты поправился. Они смертельно опасны для обычных детей. Будь ты одним из них, твоя кровь воспламенилась бы, а кости рассыпались в труху, едва бы ты их попробовал. Смирись. Ты полукровка.
Полукровка.
У меня было столько вопросов, что я не знал, какой задать первым.
И тут раздался хрипловатый крик:
– Надо же! Новенький!
К нам вальяжно приближалась высокая девчонка из уродливого красного домика. Позади нее шли еще три девчонки, такие же крупные, страшные и злобные на вид, как она, и в таких же камуфляжных куртках.
– Кларисса, – вздохнула Аннабет. – Может, найдешь себе занятие? Копье отполируешь, например?
– Конечно, мисс принцесса, – ответила девчонка. – Чтобы проткнуть им тебя в пятницу вечером.
– Erre es korakas!  – рявкнула Аннабет, и я, сам не знаю как, понял, что по-гречески это значило «Иди к воро́нам!» и, судя по всему, было весьма неприятным ругательством. – У тебя нет шансов.
– Мы сотрем вас в порошок, – ответила Кларисса, но глаз у нее при этом дернулся. Возможно, она сомневалась, что сможет воплотить свою угрозу в жизнь. – А это еще что за хлюпик?
– Перси Джексон, – сказала Аннабет, – познакомься с Клариссой, дочерью Ареса.
Я удивленно моргнул:
– В смысле… бога войны?
Кларисса ухмыльнулась:
– Тебя что-то не устраивает?
– Нет, – опомнился я. – просто стало ясно, почему так воняет.
– Новички должны пройти церемонию посвящения, Присси, – прорычала Кларисса.
– Перси.
– Плевать. Давай-ка я покажу.
– Кларисса… – начала было Аннабет.
– Не лезь, Всезнайка.
На лице у Аннабет отразилась обида, но она не стала вмешиваться, да и я не слишком хотел ее помощи. Я новичок. И должен сам заработать себе авторитет.
Я отдал Аннабет рог Минотавра и приготовился к драке, но не успел опомниться, как Кларисса схватила меня за шею и поволокла к зданию из шлакоблоков, в котором, как я тут же догадался, находится туалет.
Я пинался и отбивался. Мне и прежде приходилось драться, но у этой Клариссы хватка была железная. Она втащила меня в женский туалет. Вдоль одной стены были установлены унитазы, а вдоль другой – душевые кабины. Пахло тут как в обычном общественном туалете, и я подумал – оказывается, я еще могу думать, хотя Кларисса вцепилась мне в волосы, – что если этим местом владеют боги, они могли бы расщедриться на унитазы получше.
Подруги Клариссы заливались смехом, а я пытался найти в себе силы, которые помогли мне в бою с Минотавром, но все было без толку.
– Куда ему до Большой тройки, – сказала Кларисса, швырнув меня к одному из унитазов. – Размечтался. Минотавр, наверно, сдох от хохота над этим придурком.
Ее подружки захихикали.
Аннабет стояла в углу, закрыв лицо руками и наблюдая за нами сквозь пальцы.
Кларисса заставила меня опуститься на колени и начала пригибать мою голову к унитазу. Оттуда воняло ржавыми трубами и… короче, тем, что обычно попадает в унитаз. Я сопротивлялся и, глядя на грязную воду, думал, что ни за что не опущу туда лицо. Ни за что.
И вдруг что-то случилось. У меня возникло странное напряжение под ребрами. В трубах что-то заворчало, они затряслись. Хватка Клариссы ослабла. Струя воды выстрелила из унитаза и изогнулась надо мной дугой. В следующий миг я понял, что лежу на кафельном полу, а позади меня вопит Кларисса.
Я оглянулся и увидел, как из унитаза снова вырвалась струя и с такой силой ударила Клариссе в лицо, что та грохнулась на зад. Вода продолжала бить словно из пожарного шланга, пригвождая ее к стене.
Она отбивалась и хватала ртом воздух. Подружки хотели было помочь ей, но тут взорвались остальные унитазы, и шесть потоков туалетной воды отбросили их назад. Души присоединились к атаке, и вода вынесла камуфляжных девчонок из туалета, играя ими как отходами, которые нужно смыть.
Когда они оказались за дверью, напряжение в животе ослабло, и сантехника мгновенно успокоилась.
Весь туалет был залит водой. Аннабет тоже досталось. Она промокла до нитки, но ее не вышвырнуло на улицу. Она стояла на том же самом месте, изумленно уставившись на меня.
Взглянув вниз, я обнаружил, что сижу на единственном уцелевшем пятачке, в центре сухого круга. На меня не попало ни одной капли. Вообще.
Я неуверенно поднялся на ноги.
– Как ты… – сказала Аннабет.
– Не знаю.
Мы вышли наружу. Кларисса и ее подружки распластались в грязи, и вокруг них уже собирались зеваки. Волосы облепили Клариссе лицо. Ее камуфляжная куртка промокла насквозь и воняла канализацией. Она бросила на меня полный ненависти взгляд:
– Ты покойник, новичок. Ты труп.
Наверное, мне не следовало обращать на это внимания, но я ответил:
– Хочешь снова прополоскать горло водой из унитаза, Кларисса? Если нет – закрой рот.
Подругам пришлось ее удерживать. Пока они вели ее к пятому домику, другим ребятам пришлось уворачиваться от ее пинков.
Аннабет по-прежнему не сводила с меня глаз. Я не понимал: то ли она так потрясена, то ли злится, что я окатил ее.
– Что? – не выдержал я. – О чем ты думаешь?
– Я думаю, – сказала она, – что ты нужен мне в команде по захвату флага.

Глава седьмая
Мой ужин рассеивается как дым

Новость о том, что произошло в туалете, распространилась мгновенно. Куда бы мы ни шли, ребята показывали на меня пальцем и шептали друг другу что-то про воду из унитаза. А может, они просто разглядывали Аннабет, с которой по-прежнему ручьями текла вода.
Она показала мне еще несколько мест: кузницу (где ребята ковали собственные мечи), студию для занятий искусствами и ремеслами (где сатиры чистили песком гигантскую статую козлоногого человека) и стену для скалолазания, а точнее две стены, расположенные друг напротив друга (причем по ним катились булыжники и текла лава) и готовые в любой момент столкнуться, поэтому мешкать с подъемом не следовало.
Наконец мы вернулись к озеру с каноэ, откуда тропинка вела к домикам.
– У меня тренировка, – сухо сказала Аннабет. – Ужин в полвосьмого. Иди за остальными – и дойдешь до столовой.
– Аннабет, мне жаль, что так вышло с туалетом.
– Ерунда.
– Я не виноват.
Она скептически на меня посмотрела, и тут я понял, что и правда виноват  в том, что произошло. Это я заставил струи воды взбеситься. Только не знаю как. Но туалеты мне подчинились – мне удалось как-то договориться с трубами.
– Тебе нужно поговорить с Оракулом, – заключила Аннабет.
– С кем?
– Не с кем. А с чем. С Оракулом. Я спрошу у Хирона.
Я посмотрел на озеро, гадая, получу ли хоть раз прямой ответ на вопрос.
Чего я точно не ожидал, так это того, что кто-то наблюдает за мной со дна, и у меня сердце екнуло, когда я увидел двух девчонок, сидящих под причалом, примерно в двадцати футах под водой. На них были синие джинсы и переливающиеся футболки, а в каштановых волосах, развевающихся в воде, сновали мальки. Девчонки улыбнулись и помахали мне, словно другу, с которым давно не виделись.
– Не потакай им, – предупредила Аннабет. – Наядам лишь бы с кем-нибудь позаигрывать.
– Наядам, – повторил я, понимая, что это уже слишком. – Всё. Я хочу домой.
Аннабет нахмурилась:
– Ты разве не понял, Перси? Ты уже  дома. Только здесь дети вроде нас могут жить в безопасности.
– Дети с психическими расстройствами?
– Нет, «вроде нас» – в смысле не люди . По крайней мере, не совсем. Наполовину люди.
– Наполовину люди, а наполовину кто?
– Ты и сам знаешь.
Мне не хотелось этого признавать, но так и было. По ногам и рукам у меня пробежали мурашки – так иногда случалось, когда мама рассказывала об отце.
– Боги, – сказал я. – Наполовину боги.
Аннабет кивнула:
– Твой отец не погиб, Перси. Он один из олимпийцев.
– Это… безумие.
– Думаешь? А чем боги занимались в древних мифах? Влюблялись в смертных и заводили с ними детей. С чего бы за несколько тысяч лет они поменяли свои привычки?
– Но это же просто… – я чуть снова не сказал «мифы». А потом вспомнил, как Хирон говорил, что через две тысячи лет меня  могут посчитать мифом. – Но если все ребята здесь наполовину боги…
– Полубоги, – поправила Аннабет. – Так принято нас называть. Или полукровки.
– А кто твой отец?
Ее рука крепче сжала перила причала. Похоже, вопрос задел ее за живое.
– Мой папа профессор в Уэст-Пойнте, – ответила она. – Я не видела его с раннего детства. Он преподает историю Америки.
– Он человек.
– И что? Думаешь, только боги-мужчины могут влюбляться в смертных женщин? Ты что, сексист?
– Тогда кто твоя мама?
– Шестой домик.
– То есть?
Аннабет выпрямилась:
– Афина. Богиня мудрости и военного дела.
Ладно, подумал я, почему бы и нет?
– А кто мой отец?
– Ты еще не признан, – сказала Аннабет, – я ведь уже говорила. Этого никто не знает.
– Кроме моей мамы. Она знала.
– Может, и нет, Перси. Боги не всегда раскрывают свою личность.
– Папа бы ей рассказал. Он любил ее.
Аннабет настороженно взглянула на меня. Ей не хотелось лишать меня последней надежды.
– Может, ты и прав. Может, он пошлет знак. Только так можно узнать наверняка: твой отец должен послать знак и признать тебя своим сыном. Иногда это случается.
– А иногда, значит, не случается?
Аннабет провела рукой по перилам:
– У богов много дел. И много детей, поэтому они не всегда… Да, порой им нет до нас дела, Перси. Они просто забывают о нас.
Я вспомнил, какой мрачный и подавленный вид был у некоторых ребят из домика Гермеса. Они как будто ждали, что им кто-то позвонит, но звонка все не было. Я встречал таких детей и в Академии Йэнси. Богатые родители, которым не хотелось с ними возиться, просто запихивали их в интернат. Но боги могли бы поступать и получше.
– Похоже, я тут застрял, – проговорил я. – Значит, так и будет? Всю жизнь?
– Бывает по-разному, – ответила Аннабет. – Некоторые остаются только на лето. Если ты ребенок Афродиты или Деметры, то огромной силой не обладаешь. Монстры таких иногда просто не замечают, так что можно обойтись парой месяцев летних тренировок, а остальное время проводить в мире смертных. Но некоторым из нас покидать лагерь опасно. Мы живем тут круглый год. В мире смертных монстров будет тянуть к нам. Они нас чувствуют. Провоцируют. Маленьких они обычно не трогают, но когда полубогу исполняется десять-одиннадцать лет, он либо добирается сюда, либо погибает. Кому-то удается выжить за пределами лагеря и прославиться. Поверь, тебе знакомы их имена. Некоторые даже не подозревают, что они полубоги. Но таких очень-очень мало.
– Значит, сюда монстры не могут пробраться?
Аннабет покачала головой:
– Только если кто-нибудь не спрячет их в лесу или специально не призовет их.
– Зачем кому-то призывать монстра?
– Чтобы потренироваться. Или подшутить над кем-нибудь.
– Подшутить?
– Суть в том, что границы не пропускают сюда смертных и монстров. Смертные видят на месте лагеря обычную долину и земляничную ферму.
– Получается… ты живешь здесь круглый год?
Аннабет кивнула. Она достала из-под ворота футболки кожаный шнурок с разноцветными глиняными бусинами. Точно такой же я видел у Луки, только у Аннабет на шнурке висело еще большое золотое кольцо, похожее на перстень выпускника колледжа.
– Я здесь с семи лет, – сказала она. – Каждое лето, в августе, в конце обучения мы получаем бусину за то, что пережили еще один год. Я провела здесь больше времени, чем большинство старост, а они все учатся в колледже.
– Как ты оказалась здесь так рано?
Она покрутила кольцо на шнурке:
– Это тебя не касается.
– Ясно. – Повисла неловкая пауза. – Значит… если я захочу, то могу прямо сейчас уйти отсюда?
– Это самоубийство, но ты можешь, если получишь разрешение мистера Ди или Хирона. Но они не дадут разрешения до конца летнего обучения, если только…
– Если только?
– …тебя не решат отправить в квест. Но такое случается крайне редко. В последний раз… – Она замолчала. По ее тону я понял, что в последний раз все закончилось плохо.
– Когда я болел, – сказал я, – а ты кормила меня этой штукой…
– Амброзией.
– Да. Ты спросила про день летнего солнцестояния.
Плечи Аннабет напряглись:
– Так ты все же что-то знаешь?
– Вообще-то… нет. В прошлой школе я подслушал, как Гроувер говорил об этом с Хироном. Гроувер упомянул день летнего солнцестояния. Мол, у нас время на исходе. Что это значит?
Она сжала кулаки:
– Хотела бы я знать. Хирон и сатиры в курсе, но они мне не говорят. На Олимпе что-то случилось, что-то очень нехорошее. Но когда я была там в последний раз, мне показалось, что все нормально.
– Ты была на Олимпе?
– Некоторых ребят, живущих здесь круглый год, как Лука, Кларисса и я, водили туда на экскурсию в день зимнего солнцестояния. В это время боги устраивают ежегодный большой совет.
– Но… как вы туда добрались?
– По железной дороге Лонг-Айленда, как же еще? Доезжаешь до Пенсильванского вокзала, заходишь в Эмпайр-стейт-билдинг и поднимаешься на специальном лифте на шестисотый этаж. – Она посмотрела на меня с таким видом, будто я обязан это знать. – Ты ведь из Нью-Йорка ?
– Да, конечно.
Насколько мне известно, в Эймпайр-стейт-билдинг всего сто три этажа, но я решил об этом промолчать.
– После той экскурсии, – продолжала Аннабет, – погода стала чудить, словно боги начали ссориться. Пару раз я слышала, как шепчутся сатиры. Но поняла только, что было украдено нечто важное. И если его не удастся вернуть до дня летнего солнцестояния, будет очень плохо. А потом появился ты, и я надеялась… Понимаешь… Афина ладит почти со всеми, кроме разве что Ареса. И конечно, они с Посейдоном соперничают. Но в остальном, я думала, мы с тобой сможем объединить усилия. Мне казалось, ты что-то знаешь.
Я покачал головой. Мне хотелось ей помочь, но я так проголодался, устал и был переполнен эмоциями, что не мог задавать больше вопросов.
– Я должна получить квест, – пробормотала себе под нос Аннабет. – Не такая уж я маленькая. Если бы они только рассказали мне, в чем дело…
Откуда-то запахло жареным мясом. Аннабет, наверное, услышала, как урчит у меня в животе. Она велела мне идти и сказала, что потом мы еще увидимся. Я оставил ее на причале. Она водила пальцем по перилам, словно чертя план битвы.

Ребята в одиннадцатом домике болтали и валяли дурака в ожидании ужина. Я впервые заметил, что многие из них похожи: остроносые, с высокими бровями и озорной улыбкой. Таких детей учителя обычно считают сорвиголовами. К счастью, на меня никто не обращал особого внимания, и я с рогом Минотавра в руках спокойно пробрался к своему месту и плюхнулся на пол.
Ко мне подошел староста Лука. Он был похож на других детей Гермеса. Сходство нарушал шрам на правой щеке, но улыбка его выдавала.
– Нашел тебе спальный мешок, – сказал он. – И стащил туалетные принадлежности из магазина.
Может, насчет последних он и пошутил, понять было невозможно.
– Спасибо, – поблагодарил я.
– Не вопрос. – Лука сел рядом, прислонившись к стене. – Трудности в первый день?
– Мне здесь не место, – ответил я. – Я даже в богов не верю.
– Ну да, – кивнул он. – Никто поначалу не верит. А стоит начать верить – и что? Легче от этого не становится.
Горечь в его голосе удивила меня, ведь Лука казался веселым парнем. Глядя на него, можно было подумать, что ему по плечу что угодно.
– Значит, твой отец Гермес? – спросил я.
Он достал из кармана складной нож, и на миг мне показалось, что он ударит меня, но он просто счистил грязь с подошвы сандалии.
– Ага. Гермес.
– Вестник в крылатых сандалиях.
– Точно. Вестники. Медицина. Путешественники, торговцы, воры. Все, кто пользуется дорогами. Поэтому ты и оказался здесь, в гостеприимном одиннадцатом домике. Гермес не слишком разборчив в том, кому покровительствовать.
Я знал, что Лука не хотел меня обидеть. Он просто ушел в свои мысли.
– Ты когда-нибудь встречался с отцом? – спросил я.
– Один раз.
Больше вопросов я не задавал, понимая: если бы он захотел рассказать мне об этом, то рассказал бы. Но судя по всему, он не захотел. Может, эта история была как-то связана со шрамом на его щеке?
Лука посмотрел на меня и вымученно улыбнулся:
– Не волнуйся, Перси. Ребята в лагере по большей части отличные. В конце концов, мы все большая семья, ведь так? И заботимся друг о друге.
Похоже, он понимал, что я совершенно растерян, и я был ему благодарен: ведь парню его возраста – хоть бы и старосте – не пристало общаться с таким лузером-малолеткой, как я. Но Лука пригласил меня в свой домик и даже украл для меня туалетные принадлежности – ничего приятнее для меня сегодня никто не делал.
Я решился задать ему последний вопрос, очень важный, целый день не дающий мне покоя:
– Кларисса из домика Ареса смеялась над тем, что я недотягиваю до Большой тройки. И Аннабет… она два раза сказала, что я мог быть «тем самым». Что это значит?
Лука сложил нож:
– Ненавижу пророчества.
– Ты о чем?
Вокруг его шрама пролегли морщинки.
– Скажем так: я подпортил жизнь остальным. Последние два года, с тех пор как я провалил поход в сад Гесперид, Хирон никого не отпускает в квесты. Аннабет до смерти хочется отправиться за границы лагеря. Она достала этим Хирона, и как-то раз он сказал, что знает ее судьбу. Оракул дал ему пророчество. Хирон не стал раскрывать карты, но сказал, что ей пока не суждено отправиться в квест. Аннабет должна дождаться, пока… в лагере не появится некто особенный.
– Особенный?
– Не заморачивайся, парень, – сказал Лука. – Стоит новичку пересечь границу лагеря, как Аннабет думает, что это ее долгожданный знак. А теперь пошли, время ужина.
Едва он это сказал, как вдалеке прозвучал горн. Почему-то я был уверен, что трубили в раковину, хотя никогда прежде не слышал такого звука.
– Одиннадцатый, стройся! – громко скомандовал Лука.
Весь домик – около двадцати человек – высыпал в общий двор. Мы выстроились по старшинству, и я, понятное дело, оказался последним. Наружу стали выходить обитатели и других домиков, кроме трех пустых в конце и восьмого домика, который при дневном свете не был ничем примечателен, но сейчас, с заходом солнца, начал светиться серебром.
Мы поднялись по холму к обеденному павильону. С поляны к нам подтянулись сатиры. Из озера вышли наяды. Другие девчонки вышли из леса, причем в прямом смысле: я видел, как от ствола клена отделилась девочка лет девяти и вприпрыжку поскакала вверх по склону.
В общем, тут было около сотни ребят, несколько десятков сатиров и дюжина разных нимф и наяд.
В павильоне вокруг мраморных колонн зажгли факелы. В центре пылала огромная жаровня размером с ванну. У каждого домика был свой стол, накрытый белой скатертью с фиолетовой полосой по краю. Четыре стола пустовали, зато за столом одиннадцатого домика уместилась целая толпа. Мне пришлось устроиться на краешке скамьи, причем половина моего зада осталась висеть в воздухе.
Я заметил Гроувера, который сидел за двенадцатым столом вместе с мистером Ди, несколькими сатирами и двумя пухлыми мальчиками, очень похожими на директора. Хирон стоял в стороне: стол для пикника был слишком мал для кентавра.
Аннабет сидела за шестым столом вместе с серьезными спортивными ребятами, у которых были такие же, как у нее, серые глаза и медового цвета волосы.
Кларисса оказалась позади меня, за столом Ареса. Похоже, она забыла о том, что случилось, потому что вовсю хохотала и рыгала вместе с друзьями.
Наконец Хирон ударил копытом по мраморному полу павильона, и все замолчали. Он поднял стакан:
– За богов!
Все остальные тоже подняли стаканы:
– За богов!
Появились лесные нимфы с блюдами, на которых было полно еды: виноград, яблоки, земляника, сыр, свежий хлеб и да – жареное мясо! Мой стакан опустел, но Лука подсказал:
– Скажи ему, чего ты хочешь. Только не алкоголь, конечно.
– Вишневая кола, – сказал я.
Стакан наполнился шипучей карамельной жидкостью.
Тут мне в голову пришла идея:
– Синяя  вишневая кола.
Шипучка окрасилась в ядовито-кобальтовый цвет.
Я осторожно сделал глоток. То, что надо. И выпил за маму.
Она не умерла, сказал я себе. По крайней мере, не навсегда. Она в Подземном мире. И если правда существует такое место, значит, однажды…
– Держи, Перси, – сказал Лука, подавая мне блюдо с копченой грудинкой.
Я положил грудинку себе на тарелку и уже хотел приняться за еду, как вдруг заметил, что все встают и несут свои тарелки к жаровне в центре павильона. «Может, пошли за десертом?» – подумал я.
– Пойдем, – позвал меня Лука.
Приблизившись к жаровне, я понял, что все берут что-нибудь с тарелки и бросают в огонь: самую спелую земляничину, самый сочный кусок говядины, самую теплую, блестящую от масла булочку.
Лука шепнул мне:
– Ритуальные жертвы богам. Им нравится запах.
– Шутишь?
Он серьезно посмотрел на меня, но мне просто не верилось, что бессмертному всемогущему существу может понравиться запах горелой еды.
Лука подошел к огню, поклонился и бросил в пламя гроздь крупного красного винограда.
– Гермес.
Настала моя очередь.
Знать бы еще, имя какого бога произнести.
Наконец я взмолился про себя: «Кем бы ты ни был, ответь мне. Прошу».
Я взял большой кусок грудинки и бросил в огонь.
Когда до меня долетел запах дыма, смеяться расхотелось.
Вопреки ожиданиям, я не ощутил запаха горелой еды. Пахло горячим шоколадом, свежим печеньем, гамбургерами на гриле, полевыми цветами. К этим ароматам примешивались другие, и все они должны были спорить друг с другом, но удивительным образом сочетались. Я был готов поверить, что боги могут питаться таким дымом.
После того как все вернулись за столы и закончили ужин, Хирон снова топнул копытом, призывая к вниманию.
Мистер Ди, тяжело вздохнув, встал:
– Да, наверное, я должен поприветствовать вас, детишки. Что ж, привет. Наш директор Хирон, ответственный за мероприятия, говорит, что следующий захват флага назначен на пятницу. Пока же лавры принадлежат пятому домику.
За столом Ареса радостно завопили мерзкие голоса.
– Лично мне, – продолжал мистер Ди, – плевать на это, но поздравляю. Да, еще у нас в лагере сегодня появился новичок. Питер Джексон.
Хирон тихо сказал ему что-то.
– А, ну да: Перси Джексон, – поправился мистер Ди. – Точно. Ура и все такое. А теперь бегите к своему дурацкому костру. Вперед.
С радостными криками все помчались к амфитеатру, где под руководством домика Аполлона начали петь. Мы пели о богах, ели сморы и дурачились. И вот что интересно: на меня больше никто не пялился. Я был дома.
Позже вечером, когда искры от костра, кружась, стали подниматься в звездное небо, горн загудел опять, и мы все направились обратно к домикам. Я представить себе не мог, как сильно устал, пока не рухнул на принесенный Лукой спальный мешок.
Пальцы сомкнулись на роге Минотавра. Я вспомнил о маме, но без горечи: я думал о ее улыбке, о сказках, которые она рассказывала мне в детстве на ночь, о том, как она велела не давать постельным клопам кусаться.
Стоило мне закрыть глаза – и я провалился в сон.
Это был мой первый день в Лагере полукровок.
Знать бы тогда, как недолго мне придется наслаждаться пребыванием в новом доме.

Глава восьмая
Мы захватываем флаг

Следующие несколько дней я привыкал к занятиям, которые казались почти нормальными, если не учитывать, что уроки вели сатиры, нимфы и кентавр.
Каждое утро Аннабет учила меня древнегреческому, и мы говорили о богах и богинях в настоящем времени, что было немного странно. Похоже, Аннабет была права насчет моей дислексии: читать по-древнегречески оказалось не так уж трудно. По крайней мере, не труднее, чем по-английски. Пару дней спустя я мог осилить несколько строк из Гомера без особых мучений.
Днем я пробовал себя в разных занятиях на свежем воздухе, пытаясь выяснить, есть ли у меня способности к чему-нибудь. Хирон пытался учить меня стрельбе из лука, но быстро стало ясно, что мы с луком и стрелами не подружимся. Но он ни разу не потерял самообладания, даже когда ему пришлось вытаскивать стрелу у себя из хвоста.
Бег? С ним тоже ничего не вышло. Мне было не угнаться за инструкторами – лесными нимфами. Они сказали, чтобы я не переживал, ведь сами они тренировались столетиями, убегая от влюбленных богов. Но все же мне было нелегко смириться с тем, что я оказался медленнее деревьев.
Борьба? Тоже без толку. Стоило мне выйти на мат, как Кларисса размазывала меня в лепешку.
– Могу еще добавить, салага, – говорила она при этом мне на ухо.
Лучше всего я управлялся с каноэ, но гребля – не то героическое занятие, которого ожидают от парня, победившего Минотавра.
Я знал, что обитатели лагеря и старосты наблюдают за мной, стараясь понять, кто мой отец, но это оказалось непросто. Я не был силен, как дети Ареса, не стрелял метко из лука, как дети Аполлона. Я не был хорош в слесарном деле, как дети Гефеста, и – упаси боги – не умел так здорово, как дети Диониса, управляться с виноградом. Лука предположил, что я могу быть сыном Гермеса, эдаким мастером во всем и ни в чем. Но что-то мне подсказывало, что он просто хотел меня подбодрить. На самом деле он тоже не понимал, кто я такой.
Но несмотря ни на что, в лагере мне нравилось. Я привык к утреннему туману над пляжем, к дневному аромату нагретых солнцем земляничных полян и даже к ночным завываниям монстров в лесу. Я ужинал вместе с одиннадцатым домиком, бросал часть еды в огонь и пытался почувствовать связь со своим настоящим отцом. Ничего не получалось. Как всегда, я ощущал лишь тепло, тень его улыбки, как в детстве. Я старался поменьше думать о маме, но у меня в голове все время вертелась одна мысль: если боги и монстры реальны, если магия существует, наверняка должен быть способ спасти ее, вернуть…
Я начал разделять горечь Луки и понимать, почему он обижен на своего отца Гермеса. Конечно, может, у богов и правда куча дел. Но разве нельзя хоть иногда позвонить или там громыхнуть в небе? Дионис мог наколдовать диетическую колу из воздуха. Почему же мой отец, кем бы он ни был, не может наколдовать себе телефон?

Утром в четверг, через три дня после моего прибытия в Лагерь полукровок, у меня состоялся первый урок сражения на мечах. Весь одиннадцатый домик собрался на большой круглой арене, где Лука должен был нас обучать.
Мы начали с простейших колющих и рубящих ударов по набитым соломой чучелам в греческих доспехах. У меня вроде выходило неплохо. Во всяком случае, я понимал, что нужно делать, и реакция меня не подводила.
Только вот я никак не мог подобрать клинок себе по руке. Все были то слишком тяжелыми, то слишком легкими, то слишком длинными. Лука изо всех сил старался мне помочь, но в конце концов согласился, что ни один тренировочный меч мне не подходит.
Затем мы разделились на пары, и Лука объявил, что, раз у меня сегодня первый урок, он встанет в пару со мной.
– Удачи, – сказал один из ребят. – Лучше Луки за последние три сотни лет никто мечом не владел.
– Может, он меня пожалеет, – предположил я.
Паренек лишь хмыкнул.
Лука сурово учил меня делать выпады, отражать удары и защищаться от них. С каждым ударом у меня прибавлялось синяков.
– Внимательней, Перси, – предупредил он и врезал мне по ребрам плоскостью клинка. – Нет, слишком высоко! – Бум!  – Выпад! – Бум!  – Теперь назад! – Бум! 
Когда он объявил перерыв, с меня ручьями тек пот. Все столпились вокруг холодильника с напитками. Лука полил голову ледяной водой, что показалось мне отличной идеей, и я последовал его примеру.
Мне тут же стало лучше. Мышцы вновь налились силой. Меч уже не норовил выскочить из рук.
– Так, все встаньте в круг! – скомандовал Лука. – Перси, если не возражаешь, я хочу дать тебе небольшой мастер-класс.
Супер, подумал я. Давайте посмотрим, как Перси отдубасят.
Дети Гермеса собрались вокруг нас, стараясь скрыть улыбки. Я понял, что им доводилось бывать на моем месте, и теперь они с нетерпением ждут, что Лука отколошматит меня как боксерскую грушу. Он заявил, что покажет, как обезоружить врага: как развернуть меч противника плоскостью своего клинка, чтобы тому ничего не оставалось, кроме как бросить его.
– Это трудно, – подчеркнул он. – Я испытал этот прием на себе. Поэтому не смейтесь над Перси. Большинство мечников тренируются годами, чтобы освоить эту технику.
Сначала он показал медленно. Естественно, меч вылетел у меня из рук.
– А теперь по-настоящему, – сказал он, когда я поднял оружие. – Будем сражаться, пока один не останется безоружным. Готов, Перси?
Я кивнул, и Лука пошел на меня. Сам не знаю как, но у меня получалось не дать ему нанести удар по рукояти моего меча. Мои чувства обострились. Я предвидел его атаки. И отражал их. Я пошел вперед и даже попытался атаковать сам. Лука легко парировал удар, но я заметил, как изменилось его лицо. Он прищурился и стал напирать в полную силу.
Меч у меня в руке потяжелел. С балансом было что-то явно не так. Я понял: еще пара секунд, и Лука победит, поэтому решил – была не была!
И применил тот самый прием.
Мой клинок ударил в основание меча Луки, и я повернул его, всем весом направив вниз.
Дзинь. 
Меч Луки звякнул о камни. Острие моего клинка оказалось в дюйме от его незащищенной груди.
Повисло молчание.
Я опустил меч:
– Ой, прости.
Потрясенный Лука не сразу обрел дар речи.
– Прости? – Его изуродованное шрамом лицо расплылось в улыбке. – Во имя богов, Перси, за что ты извиняешься? Покажи еще раз!
Мне не хотелось этого делать. Короткий всплеск безумной силы совершенно опустошил меня. Но Лука настаивал.
На этот раз состязания не вышло. Едва наши клинки соприкоснулись, Лука ударил по рукояти моего меча и выбил оружие у меня из рук.
После долгого молчания кто-то из ребят предположил:
– Новичкам везет?
Лука вытер пот со лба и оценивающе, совершенно по-новому, взглянул на меня.
– Может быть, – сказал он. – Но интересно, что Перси смог бы сделать, будь у него сбалансированный меч…

Днем в пятницу мы с Гроувером отдыхали у озера после смертельно опасного подъема по стене для скалолазания. Гроувер доскакал до верха легко, как горный козел, а вот до меня чуть не добралась лава. На футболке у меня остались дымящиеся дыры, а волосы на руках обгорели.
Мы сидели на причале, наблюдая за наядами, которые плели корзинки под водой, и я наконец решился спросить у Гроувера, как прошел его разговор с мистером Ди.
Его лицо стало болезненно-желтым.
– Отлично, – ответил он. – Просто замечательно.
– Значит, тебя не списали со счетов?
Он встревоженно посмотрел на меня:
– Хирон р-рассказал тебе, что я хочу получить лицензию искателя?
– Э-эм… нет. – Я понятия не имел, что это за лицензия искателя такая, но рассудил, что спрашивать о ней сейчас неподходящее время. – Он сказал, у тебя большие планы и… что для этого тебе нужно было показать себя хорошим хранителем. Так у тебя получилось?
Гроувер перевел взгляд на наяд:
– Мистер Ди не вынес окончательного решения. Вроде как пока не ясно, справился ли я с обязанностями твоего хранителя или нет, так что наши судьбы по-прежнему связаны. Если тебя отправят в квест и я пойду вместе с тобой как защитник, а потом мы оба вернемся живыми, он, возможно, посчитает мою задачу выполненной.
Я обрадовался:
– Значит, все не так плохо?
– Мее-ее-ее!  С тем же успехом он мог отправить меня мыть конюшни. Каковы шансы, что тебе поручат квест?.. А и если и поручат – разве ты захочешь взять меня  с собой?
– Конечно захочу!
Гроувер мрачно глядел в воду:
– Плетеные корзинки… Наверное, хорошо уметь делать что-то полезное.
Я сказал, что у него много талантов, но после этого вид у Гроувера стал еще более жалким. Мы обсудили греблю и фехтование, поспорили о плюсах и минусах разных богов. В конце концов я все же спросил его о пустых домиках.
– Восьмой домик, серебряный, посвящен Артемиде, – объяснил он. – Она поклялась соблюдать вечное девство. Так что, сам понимаешь, никаких детей. Этот домик вроде как почетный. Она бы разозлилась, если бы ей его не построили.
– Ага, ясно. А другие три, которые с краю? Они принадлежат Большой тройке?
Гроувер напрягся. Мы приблизились к щекотливой теме.
– Нет. Один из них – номер два – принадлежит Гере, – ответил он. – Тоже почетный. Она богиня брака, поэтому не станет крутить романы со смертными. Этим занимается ее муж. Говоря о Большой тройке, имеют в виду трех могущественных братьев, сыновей Кроноса.
– Зевса, Посейдона и Аида.
– Да. Ну, ты сам все знаешь. После великой битвы с Титанами они отняли у отца власть над миром и бросили жребий, чтобы решить, кто чем будет владеть.
– Зевсу досталось небо, – вспомнил я. – Посейдону – море, а Аиду – Подземный мир.
– Ага.
– Но домика Аида здесь нет.
– Да. Как и трона на Олимпе. Он вроде как занимается своими делами в Подземном мире. Если бы у него здесь был домик… – Гроувер вздрогнул, – то явно несимпатичный. Пусть уж все остается как есть.
– Но у Зевса и Посейдона в мифах целая куча детей. Почему их домики пустые?
Гроувер нервно засучил копытами.
– Примерно шестьдесят лет назад, после Второй мировой войны, боги из Большой тройки договорились, что не станут больше заводить потомства со смертными. Их дети были слишком могущественными и слишком сильно влияли на ход человеческой истории, что приводило к огромным жертвам. Между прочим, Вторая мировая война на самом деле была между сыновьями Зевса и Посейдона с одной стороны и сыновьями Аида – с другой. Победители – Зевс и Посейдон – заставили Аида поклясться вместе с ними, что не будут больше заводить романов со смертными женщинами. Они поклялись водами реки Стикс.
В небе загрохотало.
– Это самая страшная клятва, – сказал я.
Гроувер кивнул.
– И братья сдержали слово, детей больше не было?
Сатир помрачнел:
– Семнадцать лет назад Зевс не сдержался. Влюбился в молодую актрису с модной копной волос – и ничего не смог с собой поделать. Когда у них родилась дочь, ее назвали Талией… но река Стикс не прощает нарушенных обетов. Сам Зевс особенно не пострадал, он же бессмертный, но навлек ужасную судьбу на свою дочь.
– Но это несправедливо! Девочка ни в чем не виновата.
Гроувер помолчал.
– Перси, дети Большой тройки могущественнее других полукровок. У них сильная аура, которую чуют монстры. Когда Аид узнал о девочке, он очень разозлился на Зевса, нарушившего клятву, и выпустил из Тартара самых жутких монстров, натравив их на Талию. Когда ей исполнилось двенадцать, к ней отправили сатира-хранителя, но он ничего не мог поделать. Он пытался провести ее и двух ее друзей-полукровок сюда. Им почти удалось. Они добрались до вершины того холма. – Он указал на сосну, которая росла на другом конце долины, где я сражался с Минотавром. – За ними гнались все три Милостивые и целая свора адских гончих. И когда их почти нагнали, Талия велела сатиру отвести двух других полукровок в безопасное место, пока она будет сдерживать монстров. Она была ранена и обессилена, но не желала быть загнанным зверем. Сатир не хотел бросать ее, но не сумел ее переубедить, да и других детей нужно было сберечь. И Талия приняла последний бой в одиночку на вершине того холма. Когда она погибла, Зевс над ней сжалился и превратил ее вон в ту сосну. Ее дух по сей день помогает защищать границы долины. Поэтому тот холм и называется Холмом полукровок.
Я пригляделся к возвышающейся вдалеке сосне.
После услышанного мне стало грустно. И стыдно. Моя ровесница пожертвовала собой ради спасения друзей. Ей пришлось сражаться с целой армией монстров. По сравнению с этим моя победа над Минотавром уже не казалась чем-то особенным. Может, если бы я повел себя иначе, то сумел бы спасти маму?
– Гроувер, – сказал я, – а герои правда отправлялись в квесты в Подземный мир?
– Бывало, – ответил он. – Орфей. Геркулес. Гудини.
– А случалось, что они возвращали кого-нибудь из мертвых?
– Нет. Никогда. У Орфея почти получилось… Перси, ты же не собираешься…
– Нет, – соврал я. – Просто интересно. Значит… полубогу всегда назначают охранника-сатира?
Гроувер настороженно смотрел на меня. Убедить его в том, что Подземный мир мне вовсе не интересен, явно не удалось.
– Не всегда. Мы тайно проникаем во множество школ. Пытаемся вычислить полукровок с задатками великих героев. Если удается обнаружить кого-то с очень сильной аурой, как у ребенка бога из Большой тройки, мы сообщаем Хирону. Он старается присматривать за такими ребятами, потому что от них порой бывают большие проблемы.
– И ты нашел меня. Хирон говорил, будто ты посчитал меня особенным.
Вид у Гроувера был такой, словно я загнал его в ловушку.
– Я не… Слушай, даже не думай об этом. Если ты окажешься сам знаешь кем, тебя никогда в жизни  не отправят в квест, а мне не видать лицензии. Ты наверняка сын Гермеса. Или кого-то из малых богов вроде Немезиды, богини мщения. Не переживай, ладно?
Мне показалось, что уговаривал он больше себя, чем меня.

В тот день за ужином все были гораздо оживленней, чем обычно.
Наконец-то пришло время для захвата флага.
Когда тарелки были убраны, протрубила раковина и мы встали из-за столов.
Под радостные крики в павильон вбежали Аннабет и еще двое ребят из ее домика, неся шелковое знамя примерно десять футов длиной. На переливающемся сером фоне была изображена сипуха над оливковой ветвью. С другой стороны павильона показалась Кларисса со своими приспешниками: они несли другой флаг такого же размера, ярко-красный, с нарисованными на нем окровавленным копьем и кабаньей головой.
Я повернулся к Луке и, перекрикивая шум, спросил:
– Это и есть флаги?
– Ага.
– Арес и Афина всегда лидеры команд?
– Не всегда, – ответил он. – Но часто.
– А что делать, если захватишь флаг противника? Перекрасить его?
Он улыбнулся:
– Увидишь. Сначала нужно его добыть.
– Так на чьей мы стороне?
Он хитро посмотрел на меня, будто знает чего-то, чего не знаю я. В свете факелов его лицо со шрамом казалось почти зловещим.
– Мы заключили временный союз с Афиной. Сегодня мы захватим флаг Ареса. А ты  нам поможешь.
Объявили составы команд. Афина заключила союз с Аполлоном и Гермесом, двумя самыми большими домиками. По всей видимости, союзников завоевали, предложив им разные привилегии: время в душе, облегчение обязанностей и удобное расписание спортивных занятий.
Арес заручился поддержкой всех остальных: Диониса, Деметры, Афродиты и Гефеста. Я успел заметить, что сыновья Диониса неплохие спортсмены, но их было всего двое. Дети Деметры отлично управлялись с природой, но излишней агрессивностью не отличались. О сыновьях и дочерях Афродиты можно было и вовсе не волноваться. На всех занятиях они в основном отсиживались в стороне, рассматривая свое отражение в озере, делали прически и сплетничали. Дети Гефеста красотой не отличались, и хотя их было всего четверо, постоянная работа в кузнице сделала их мускулистыми и сильными. От них можно было ждать неприятностей. И конечно, был еще домик Ареса: дюжина самых крупных, уродливых и злобных подростков на всем Лонг-Айленде, да и вообще на всей планете.
Хирон ударил копытом по мраморному полу.
– Герои! – воскликнул он. – Правила вам известны. Граница проходит по ручью. В вашем распоряжении весь лес. Разрешается пользоваться любыми магическими предметами. Флаг должен быть на виду и охраняться не более чем двумя стражами. Пленников можно обезоруживать, но нельзя связывать и использовать кляп. Никого не убивать и не калечить. Я буду исполнять обязанности судьи и военно-полевого медика. Вооружайтесь!
Он развел руки – и на столах появилось множество предметов: шлемы, бронзовые мечи, копья, щиты, покрытые воловьей кожей и обитые металлом.
– Постойте-ка, – сказал я. – Мы что, и правда будем это использовать?
Лука посмотрел на меня как на сумасшедшего:
– Да, если не хочешь, чтобы твои друзья из пятого домика сделали из тебя шашлык. Держи. Хирон решил, что это подойдет. Ты будешь охранять границу.
Он вручил мне щит размером с баскетбольный мяч, в центре которого был изображен кадуцей. Весил он, наверное, миллион фунтов. Щит сгодился бы для сноубординга, но я очень надеялся, что от меня не ожидают быстрого бега с ним в руках. На шлеме у меня, как и у других ребят из команды Афины, был синий плюмаж из конского волоса. У детей Ареса и их союзников плюмажи были красные.
– Синяя команда, вперед! – скомандовала Аннабет.
С ликующими возгласами мы вскинули свои мечи и последовали за ней по тропинке к южному лесу. Красные с улюлюканьем направились на север.
Мне удалось, даже не запнувшись о щит, догнать Аннабет:
– Привет!
Она не сбавила шаг.
– Какой у нас план? – спросил я. – Может, одолжишь мне какой-нибудь магический предмет?
Ее рука потянулась к карману, будто она испугалась, что я у нее что-то украл.
– Держись подальше от копья Клариссы, – сказала она. – Не дай этой штуке коснуться тебя. Об остальном не волнуйся. Мы захватим знамя Ареса. Лука объяснил тебе, что делать?
– Я должен охранять границу, что бы это ни значило.
– Ничего сложного. Стой у ручья и отгоняй красных. Остальное предоставь мне. У Афины всегда есть план. – И она прибавила ходу, оставив меня позади.
– Ладно, – пробормотал я. – Спасибо, что взяла меня в команду.
Вечер выдался теплый и душный. В лесной темноте то тут, то там вспыхивали огоньки светлячков. Аннабет назначила мне пост у ручейка, журчащего по камням, и они с остальными ребятами разбежались по лесу.
Стоя в одиночестве с огромным синим плюмажем на шлеме и здоровенным щитом, я чувствовал себя идиотом. Бронзовый меч, как и все остальные, к которым я примерялся, был плохо сбалансирован. Обтянутая кожей рукоять оттягивала мне руку, как шар для боулинга.
Неужто кто-то и в самом деле решит на меня напасть? В конце концов, Олимпийцы не стали бы подвергать малолеток опасности.
Вдалеке протрубила раковина. Из леса донеслись вопли и визг, лязг металла и звуки битвы. Мимо пробежал парень из домика Аполлона с синим плюмажем, он ловко, как олень, перескочил через ручей и скрылся на вражеской территории.
Класс, подумал я. Как всегда, пропускаю все веселье.
Тут я услышал звук, от которого по спине побежали мурашки, – собачий рык, совсем рядом. Я непроизвольно поднял щит: было такое ощущение, что за мной кто-то следит.
Рычание прекратилось. Тот, кто наблюдал за мной, отступил.
Кусты на той стороне ручья затрещали, и из темноты с воплями выскочили пять воинов из домика Ареса.
– Бей салагу! – заорала Кларисса.
Ее поросячьи глазки сверкали сквозь прорези в шлеме. Она потрясала пятифутовым копьем, зазубренный металлический наконечник которого мерцал красным цветом. Ее братья и сестры были вооружены обычными бронзовыми мечами, но от этого мне легче не стало.
Они бросились через ручей. Помощи было ждать неоткуда. Я мог сбежать – или вступить в бой с половиной Аресовых детей.
Мне удалось увернуться от меча первого нападавшего, но эти ребята были поумнее Минотавра. Они окружили меня, и Кларисса нанесла удар копьем. Наконечник ударил в щит, но все мое тело пронзила боль. Волосы у меня встали дыбом. Рука, держащая щит, онемела, а воздух раскалился.
Электричество. Ее уродское копье было электрическим! Я попятился.
Один из сыновей Ареса ударил меня в грудь навершием меча, и я рухнул на землю.
Они могли бы растоптать меня в лепешку, но вместо этого покатились со смеху.
– Давайте-ка его подстрижем, – предложила Кларисса. – Хватайте за волосы.
Мне удалось встать. Я поднял меч, но Кларисса отшвырнула его в сторону искрящимся копьем. Теперь у меня онемели обе руки.
– Ой, ничего себе, – сказала Кларисса. – Я боюсь этого парня. Реально боюсь.
– За флагом – туда, – ответил я, но голос мой прозвучал не так злобно, как мне хотелось.
– Ага, – кивнул один из ее братьев. – Только вот флаг нам не нужен. Нам нужен парень, который опозорил наш домик.
– В этом вам моя помощь не требуется, – огрызнулся я. Наверное, такой ответ был не самым разумным.
Двое двинулись ко мне. Я отступил к ручью и попытался поднять щит, но Кларисса оказалась быстрее. Ее копье угодило мне прямо по ребрам. Окажись на мне металлический нагрудник, из меня тут же получился бы шашлык. Но его не было, поэтому от электрического разряда у меня просто едва не повылетали все зубы. Один из соратников Клариссы полоснул меня мечом по руке, оставив большой порез.
При виде собственной крови у меня закружилась голова и бросило в жар и в холод одновременно.
– Калечить запрещается, – выдавил я.
– Ой, – сказал сын Ареса. – Наверное, теперь меня лишат десерта.
Он толкнул меня, и я плюхнулся в ручей, подняв кучу брызг. Мои обидчики расхохотались. Я понял: как только им надоест развлекаться – я труп. Но вдруг что-то изменилось. В воде онемение прошло, и я перестал чувствовать себя мешком кофейных мармеладок с маминой работы.
Кларисса и ее прихвостни приближались к ручью, чтобы добить меня, но я поднялся на ноги. Я знал, что делать. Я сбросил шлем с одного из парней, вломив ему по голове плоскостью клинка. Удар был таким сильным, что он, выпучив глаза, рухнул в воду.
На меня бросились Урод Номер Два и Урод Номер Три. Одному я врезал по лицу щитом, а другому снес мечом плюмаж со шлема. Оба тут же отскочили подальше. Урод Номер Четыре не спешил нападать, но Кларисса не отступала, а наконечник ее меча угрожающе потрескивал. Но стоило ей ударить – и я, зажав древко ее копья между щитом и мечом, сломал его как тростинку.
– Ааа! – завопила она. – Идиот! Червяк могильный!
Она бы выдала и что-нибудь похуже, но я врезал ей между глаз навершием меча, и она, спотыкаясь, попятилась к берегу.
В этот момент я услышал радостные вопли и увидел Луку, который бежал к границе, размахивая знаменем красных над головой. По обеим сторонам от него бежали несколько ребят из домика Гермеса, а тыл прикрывали дети Аполлона, отбивавшиеся от отпрысков Гефеста. Дети Ареса встали, ошеломленная Кларисса процедила сквозь зубы проклятие.
– Это была хитрость! – крикнула она. – Они нас обманули!
Они заковыляли в сторону Луки, но было уже слишком поздно. Когда Лука пересек ручей, на его берегах уже собрались все. Один берег взорвался ликованием. Красное знамя засверкало и окрасилось в серебряный цвет. Вместо кабана и копья на нем теперь красовался кадуцей, символ одиннадцатого домика. Синяя команда подняла Луку на плечи. Из леса прискакал Хирон и затрубил в раковину.
Игра была окончена. Мы победили.
Я собирался было присоединиться к празднующим, когда рядом со мной раздался голос Аннабет:
– Неплохо, герой.
Я оглянулся, но не увидел ее.
– Где ты научился так сражаться? – спросила она.
Воздух замерцал, и она появилась передо мной, держа в руках бейсболку «Янкиз», словно только что сняла ее с головы.
На меня нахлынула злость. Я даже не удивился, что секунду назад Аннабет была невидимой.
– Ты меня подставила, – сказал я. – Велела оставаться здесь, зная, что Кларисса придет за мной, а Лука тем временем зашел с фланга. Ты всё просчитала.
Анннабет пожала плечами:
– Я же тебе говорила. У Афины всегда, всегда есть план.
– Какой план? Вышибить из меня дух?
– Я прибежала как только смогла. Хотела вмешаться, но… – Она снова пожала плечами. – Тебе не нужна была помощь. – Вдруг она заметила рану у меня на руке. – Как ты это сделал?
– Порез от меча, – ответил я. – Сама-то как думаешь?
– Нет. Это был  порез от меча. Посмотри-ка.
Кровь больше не текла. Там, где недавно зияла рана, теперь белел длинный розовый шрам, да и тот постепенно бледнел. Он уменьшился прямо у меня на глазах, а потом и вовсе исчез.
– Я… я не понимаю, – удивился я.
Аннабет стояла в глубокой задумчивости. Мне казалось, я вижу, как крутятся шестеренки у нее в мозгах. Она посмотрела на мои ноги, перевела взгляд на сломанное копье Клариссы и сказала:
– Выйди из воды, Перси.
– Что…
– Выйди.
Я ступил на берег – и на меня тут же навалилась усталость. Руки снова начали неметь. Адреналин будто выветрился из крови. Я чуть не упал, но Аннабет поддержала меня.
– О, Стикс, – выругалась она. – Не к добру это. Я не хотела… Я думала, что это Зевс…
Прежде чем я успел спросить, о чем она говорит, рядом снова раздалось рычание, на этот раз куда ближе, чем раньше. По лесу разнесся вой.
Ликующие крики тут же стихли. Хирон крикнул что-то по-древнегречески, и до меня только потом дошло, что я прекрасно понял его слова: «Приготовиться! Мой лук!»
Аннабет выхватила меч.
На камнях над нами стояла черная гончая размером с носорога с красными, как лава, глазами и клыками, похожими на кинжалы.
Она смотрела прямо на меня.
Все остолбенели, кроме Аннабет, которая крикнула:
– Перси, беги!
Она попыталась заслонить меня, но гончая двигалась слишком быстро. Огромной зубастой тенью она пронеслась над Аннабет, и в тот момент, когда она накинулась на меня, а я попятился, почувствовав, как острые, будто бритва, когти рвут на мне броню, раздался такой треск, будто один за другим разорвали сорок листов бумаги. Монстр замертво упал к моим ногам. Из шеи у него торчали стрелы.
Каким-то чудом я был все еще жив. Заглядывать под ошметки брони мне не хотелось. По груди стекало что-то теплое, и я понимал, что сильно ранен. Еще миг – и чудовище сделало бы из меня сотню фунтов мясных деликатесов.
Хмурый Хирон с луком в руках приблизился к нам.
– Di immortales!  – воскликнула Аннабет. – Это адская гончая с Полей наказаний. Они… их не должно быть…
– Кто-то призвал ее, – сказал Хирон. – Кто-то из лагеря.
К нам подошел Лука с забытым знаменем в руках: его момент славы прошел.
Кларисса закричала:
– Это всё Перси! Перси призвал ее!
– Помолчи, дитя, – велел Хирон. Он наблюдал, как тело адской гончей превращается в тень и исчезает, уходя в землю.
– Ты ранен, – обратилась ко мне Аннабет. – Быстрее, Перси, зайди в воду.
– Я в норме.
– Нет, – отрезала она. – Хирон, посмотрите.
У меня не было сил спорить с ней. Весь лагерь собрался вокруг нас и наблюдал, как я снова захожу в ручей.
Внезапно мне стало лучше. Я почувствовал, как заживают раны на груди. Кто-то в толпе вскрикнул.
– Слушайте, я… я не знаю, почему так происходит, – попытался оправдаться я. – Простите…
Но они смотрели не на то, как затягиваются мои раны. Все глаза были устремлены на что-то у меня над головой.
– Перси, – сказала Аннабет, указывая наверх. – Э-э…
Когда я поднял голову, знак уже почти исчез, но я все же разглядел зеленую светящуюся голограмму, которая сверкала и вращалась надо мной. Копье с тремя зубцами – трезубец.
– Твой отец, – пробормотала Аннабет. – Ох, это и правда не к добру.
– Он признан, – объявил Хирон.
Обитатели лагеря, собравшиеся вокруг меня, начали опускаться на колени, даже те, что были из домика Ареса, хотя вид у них был недовольный.
– Мой отец? – спросил я, совсем растерявшись.
– Посейдон, – провозгласил Хирон. – Колебатель земли, Насылающий бури, Отец лошадей. Славься, Персей Джексон, сын Морского бога!

Глава девятая
Мне предлагают квест

На следующее утро Хирон переселил меня в третий домик.
Мне не нужно было делить его ни с кем. Тут было полно места для моих вещей: рога Минотавра, запасного комплекта одежды и туалетных принадлежностей. В обед я сидел за собственным столом, мог сам выбрать, чем заняться, ложиться спать, когда захочу, и никого не слушать.
И при этом мне было очень паршиво.
Я только начал ощущать себя частью коллектива, почувствовал себя среди своих в одиннадцатом домике, обычным подростком – насколько это возможно для полукровки, – и тут же снова оказался сам по себе, словно больной какой-то невиданной хворью.
Никто не вспоминал об адской гончей, но что-то мне подсказывало, что о ней шептались у меня за спиной. Ее нападение всех перепугало. Стало ясно, во-первых, что я сын бога морей и, во-вторых, что в стремлении уничтожить меня монстры ни перед чем не остановятся. Они могут даже проникнуть в лагерь, который всегда считался безопасным местом.
Другие ребята как могли избегали меня. После того что я сделал с детьми Ареса в лесу, одиннадцатый домик так тревожила перспектива учиться владению мечом вместе со мной, что Луке пришлось давать мне индивидуальные уроки. Он не делал мне поблажек и не переживал, если я набью себе синяков.
– Тебе пригодится каждая тренировка, – пообещал он, когда мы работали с мечами и горящими факелами. – А теперь еще раз тот обезглавливающий змей удар. Пятьдесят повторений.
По утрам Аннабет по-прежнему учила меня греческому, но была какой-то рассеянной. После каждого моего вопроса она смотрела на меня так сердито, будто я врезал ей промеж глаз. После уроков она уходила, бормоча под нос:
– Квест… Посейдон? Вот же ж… Нужен план…
Даже Кларисса держалась на расстоянии, но метала на меня такие злобные взгляды, что было ясно: за сломанное копье она готова меня убить. Лучше бы она разоралась или побила меня. Я был согласен драться хоть каждый день – лишь бы меня не игнорировали.

Видимо, кто-то в лагере меня невзлюбил, потому что как-то вечером, зайдя в домик, я увидел, что мне подкинули газету смертных – выпуск «Нью-Йорк дейли ньюс», раскрытый на странице с новостями. Статью я читал почти час, потому что чем дальше я читал, тем больше злился и тем сильнее разбегались со страницы слова.

МАЛЬЧИК И ЕГО МАТЬ ДО СИХ ПОР НЕ НАЙДЕНЫ ПОСЛЕ СТРАШНОЙ АВАРИИ 
Эйлин Смайз 

Прошла неделя с загадочного исчезновения Салли Джексон и ее сына Перси. Сильно обгоревший автомобиль «Camaro» 1978 года, принадлежащий семье, был найден в прошлую субботу: у машины была оторвана крыша и сломана передняя ось. Перед тем как взорваться, автомобиль выдержал сильный удар и по инерции преодолел несколько сотен футов асфальта.
Мать с сыном отправились на выходные в Монток, но в спешке уехали оттуда при загадочных обстоятельствах. В машине и рядом с местом аварии были обнаружены незначительные следы крови, но других признаков пропавших Джексонов не найдено. В то время, когда произошла авария, жители окрестных районов не заметили ничего необычного.
Гейб Ульяно, супруг Салли Джексон, заявляет, что его пасынок Перси Джексон – трудный ребенок, который был исключен из нескольких школ-интернатов и в прошлом проявлял склонность к насилию.
Полицейские не говорят, считают ли они, что Перси Джексон может быть виновен в исчезновении матери, однако подобная вероятность не исключена. Мы публикуем недавние фотографии Салли Джексон и Перси. Полиция призывает всех, кто владеет какой-либо информацией, позвонить по бесплатному номеру анонимной горячей линии.

Номер телефона был обведен черным маркером.
Я скомкал газету и отшвырнул ее, а сам рухнул на кровать посреди пустого домика.
– Отбой, – тоскливо сказал я сам себе.

В тут ночь мне приснился самый жуткий кошмар в жизни.
Была буря, я бежал по пляжу. На этот раз позади меня был город. Не Нью-Йорк. Он выглядел иначе: дома стояли дальше друг от друга, вдалеке виднелись пальмы и невысокие холмы.
В ста ярдах от линии прибоя сражались два человека. Они были похожи на рестлеров из телепередачи: накачанные, бородатые, длинноволосые. На одном была легкая греческая туника синего цвета, на другом такая же зеленая. Они толкали, теснили, бодали друг друга, и каждый раз, когда один касался другого, вспыхивали молнии, небо темнело, а ветер усиливался.
Я должен был их остановить, сам не зная почему. Но чем быстрее я старался бежать, тем сильнее ветер толкал меня в грудь, и вскоре мои пятки стали вязнуть в песке, и сколько бы усилий я ни прикладывал, все было без толку – я оставался на месте.
Сквозь рев бури я услышал, как человек в синей тунике кричит тому, что был в зеленой: «Отдай! Отдай!» Словно детсадовец, не поделивший с другом игрушку.
Волны стали выше, они разбивались о берег, покрывая меня солью.
Я завопил: «Хватит! Остановитесь!»
Земля содрогнулась. Откуда-то из-под земли раздался хохот, а потом голос, такой низкий и злобный, что кровь стыла в жилах, проговорил: «Сюда, маленький герой. Вниз!»
Песок расступился у меня под ногами, открыв расщелину, ведущую к самому центру земли. Я сорвался, и темнота поглотила меня.
Я проснулся, уверенный, что падаю.
Но я по-прежнему был в третьем домике. По ощущениям уже наступило утро, но снаружи было темно, и над холмами грохотало. Сон не обманул: надвигалась буря.
За дверью послышался звук – цоканье копыт о порог.
– Войдите.
В комнате показался встревоженный Гроувер:
– Мистер Ди хочет тебя видеть.
– Зачем?
– Он хочет убить… В общем, пусть сам тебе расскажет.
Я с беспокойством оделся и пошел за другом, уверенный, что мне грозят большие неприятности.
Вот уже несколько дней я ожидал, что меня вызовут в Большой дом. Теперь, когда Посейдон, один из Большой тройки богов, которым нельзя было иметь детей, признал меня своим сыном, я понял, что уже само мое существование было преступлением. Наверное, остальным богам нужно было время, чтобы посовещаться, как наказать меня за это, и вот мистер Ди должен огласить их вердикт.
Небо над проливом Лонг-Айленд было похоже на готовый вот-вот закипеть суп с чернилами кальмара. Мутная завеса дождя двигалась в нашем направлении. Я спросил Гроувера, не стоит ли захватить зонтик.
– Нет, – ответил он. – Здесь не бывает дождя, если мы не захотим.
Я указал в сторону бури:
– А это тогда что?
Он с тревогой посмотрел на небо:
– Шторм пройдет мимо. Так всегда бывает.
Я понял, что он прав. За неделю, которую я провел в лагере, здесь ни разу не было пасмурно. Редкие тучи огибали это место, проплывая над границами долины.
Но эта буря… она была огромной.
На волейбольной площадке ребята из домика Аполлона играли против команды сатиров. Близнецы Диониса прохаживались по земляничным полянам, заставляя стебли и листья расти. Обитатели лагеря занимались обычными делами, но вид у каждого был напряженный. Все поглядывали в сторону бури.
Мы с Гроувером подошли к крыльцу Большого дома. Дионис сидел за карточным столом в тигровой гавайской рубашке с банкой диетической колы, совсем как в мой первый день здесь. Напротив него в фальшивой инвалидной коляске сидел Хирон. Они играли с невидимыми противниками: два веера карт парили в воздухе.
– Так-так, – проговорил мистер Ди, не глядя на нас. – Наша маленькая знаменитость.
Я промолчал.
– Подойди поближе, – сказал мистер Ди. – И не жди, смертный, что я буду тебе в ножки кланяться, потому что твой отец, видите ли, этот старый хрыч Рачья борода.
Зигзаг молнии разрезал тучи. От грома в окнах задрожали стекла.
– Бла-бла-бла, – проворчал Дионис.
Хирон делал вид, что с интересом разглядывает свои карты. Гроувер жался к перилам, нервно цокая копытами.
– Будь моя воля, – продолжал Дионис, – я бы сделал так, чтобы каждая молекула в твоем теле вспыхнула. Смели́ бы потом пепел – и дело с концом. Но Хирон считает, что это идет вразрез с моими обязанностями директора этого треклятого лагеря – я, мол, должен защищать вас, поганцев, от всякого вреда.
– Внезапное воспламенение очень даже вредно, мистер Ди, – вставил Хирон.
– Ерунда, – отмахнулся Дионис. – Мальчишка не успел бы ничего почувствовать. И все же я дал слово сдерживаться. Думаю вот, не превратить ли тебя в дельфина и не отправить ли к отцу.
– Мистер Ди… – начал Хирон.
– Ну ладно, ладно, – смягчился Дионис. – Есть еще один вариант. Но это ужасная глупость. – Дионис встал, и карты невидимых игроков упали на стол. – Мне нужно отлучиться: на Олимпе будет срочное совещание. Если когда я вернусь, мальчишка все еще будет здесь, – быть ему афалиной. Понятно вам? И если у тебя есть хоть капля ума, Персей Джексон, ты поймешь, что такая участь куда лучше, чем то, что собирается предложить тебе Хирон.
Дионис поднял карту, покрутил ее, и она превратилась в пластиковый прямоугольник. Кредитка? Нет. Это был пропуск.
Он щелкнул пальцами.
Воздух вокруг него стал дрожать и искажаться. Дионис стал похож на голограмму, которая побледнела, а затем совсем исчезла, оставив за собой шлейф свежего виноградного аромата.
Хирон улыбнулся мне, но улыбка вышла вымученной и усталой:
– Садись, Перси. И ты, Гроувер, тоже.
Мы послушались.
Хирон положил карты на стол – комбинация была выигрышной, да вот воспользоваться ею ему не пришлось.
– Итак, Перси, – вновь заговорил он. – Что скажешь об адской гончей?
При упоминании этой твари я вздрогнул.
Наверное, Хирон рассчитывал, что я скажу «Ерунда. Да я такую одной левой уделаю». Но врать мне не хотелось.
– Я испугался, – признался я. – Если бы вы не выстрелили, я бы погиб.
– Тебе встретятся чудовища хуже, гораздо хуже, Перси, прежде чем ты дойдешь до конца.
– До конца… чего?
– Квеста, конечно. Согласен ли ты в него отправиться?
Я взглянул на Гроувера: тот скрестил пальцы.
– Э-э, сэр, вы так и не сказали, что мне нужно сделать, – заметил я.
Хирон поморщился:
– Что ж, детали здесь – самое сложное.
По долине прокатился раскат грома. Тучи подобрались вплотную к пляжу. Море и небо, насколько хватало глаз, бушевали, схлестнувшись друг с другом.
– Посейдон и Зевс, – проговорил я. – Они сражаются из-за чего-то ценного… чего-то, что было украдено, да?
Хирон с Гроувером переглянулись.
Хирон подался вперед:
– Откуда ты знаешь?
Щеки у меня загорелись. Нужно было держать свой длинный язык за зубами.
– С самого Рождества с погодой творится что-то странное, как будто море и небо объявили друг другу войну. И Аннабет сказала, что слышала что-то о краже. И… еще мне кое-что снилось.
– Я так и знал, – сказал Гроувер.
– Помолчи, сатир, – одернул его Хирон.
– Но это и есть его квест! – У Гроувера восторженно горели глаза. – Точно!
– Это может сказать только Оракул. – Хирон погладил колючую бороду. – И все же, Перси, ты прав. Между твоим отцом и Зевсом разгорелась самая страшная ссора за много столетий. И ругаются они действительно из-за того, что было украдено нечто ценное. Если быть точным: из-за молнии.
– Из-за чего ? – нервно засмеялся я.
– Отнесись к этому серьезно, – предупредил Хирон. – Речь не о каком-то обернутом фольгой зигзаге из спектакля второклашек, а о двухфутовом цилиндре из первосортной небесной бронзы с божественной взрывчаткой на концах.
– Ого.
– Жезл, изрыгающий великую молнию, – все больше распалялся Хирон. – Символ власти Зевса: по его образу были созданы все божественные молнии. Первое оружие, выкованное циклопами для борьбы с Титанами, молния, ударившая в вершину горы Этна и низвергнувшая Кроноса с престола; сила великой молнии так грандиозна, что водородные бомбы смертных по сравнению с ней – просто хлопушки.
– И он пропал?
– Украден, – кивнул Хирон.
– Из-за кого?
– Кем , – поправил Хирон. Учитель всегда остается учителем. – Тобой.
У меня отвисла челюсть.
– По крайней мере, – поднял руку Хирон, – так считает Зевс. Во время зимнего солнцестояния на последнем совете богов Зевс и Посейдон поссорились. Всё как обычно: «Ты всегда был любимчиком матушки Реи», «Катастрофы в воздухе всегда зрелищней катастроф на море» и тому подобное. Потом Зевс заметил, что его жезл пропал – кто-то стащил его прямо у него из-под носа в тронном зале. Он тут же обвинил Посейдона. Дело в том, что бог не может самостоятельно забрать символ власти другого бога, это запрещает самый древний божественный закон. Но Зевс думает, что твой отец уговорил смертного героя сделать это.
– Но я не…
– Наберись терпения и дослушай, дитя, – велел Хирон. – У Зевса есть все основания быть подозрительным. Кузни циклопов находятся на океанском дне, что дает Посейдону определенную власть над создателями жезла брата. Зевс считает, что Посейдон забрал его жезл и втайне заставляет циклопов изготавливать множество его нелегальных копий, чтобы с их помощью свергнуть Зевса с престола. Единственное, чего Зевс не знал наверняка, так это кто тот герой, которого Посейдон заставил украсть жезл. Теперь же Посейдон открыто признал тебя своим сыном. Ты был в Нью-Йорке на зимних каникулах и мог запросто пробраться на Олимп. Зевс решил, что вор обнаружен.
– Но я никогда не был на Олимпе! Зевс – просто псих!
Хирон и Гроувер встревоженно посмотрели на небо. Вопреки заверениям Гроувера, тучи над нами не разошлись. Они надвигались прямо на долину словно крышка гроба.
– Э-э, Перси… – подал голос Гроувер. – Не называй так Владыку небес.
– Лучше скажем, что у него паранойя, – предположил Хирон. – Однако Посейдон однажды уже пытался свергнуть Зевса. По-моему, это было в тридцать восьмом вопросе твоего экзамена… – Он посмотрел на меня так, будто думал, что я и правда вспомню, что было в тридцать восьмом вопросе.
Как можно обвинять меня в краже божественного оружия?! Я же попадался всякий раз, когда пытался стянуть у Гейба и его дружков-картежников кусочек пиццы. Но Хирон явно ждал ответа.
– Там было про золотую сеть? – предположил я. – Посейдон, Гера и кто-то еще из богов… они вроде как поймали Зевса и не отпускали его до тех пор, пока он не пообещал, что станет править лучше, да?
– Верно, – сказал Хирон. – И с тех пор Зевс не доверяет Посейдону. Конечно, Посейдон отрицает, что выкрал жезл. Эти обвинения его очень оскорбили. Уже несколько месяцев они ссорятся, назревает война. А тут еще ты – как говорится, последняя капля.
– Но я же подросток!
– Перси, – вмешался Гроувер, – представь себя на месте Зевса: в прошлом твой брат пытался тебя свергнуть, а теперь он вдруг признается, что нарушил священный обет, данный после Второй мировой войны: оказывается, у него есть сын – смертный герой, который может быть тебе угрозой… Разве ты бы не занервничал?
– Но я ничего не сделал. Посейдон, мой отец – он же не крал этот жезл, правда?
Хирон вздохнул:
– Многие согласятся, что воровство не в духе Посейдона. Но Морской бог слишком горд и не станет доказывать это Зевсу. Зевс потребовал, чтобы Посейдон вернул жезл к летнему солнцестоянию. Это двадцать первое июня, осталось десять дней. К этому же сроку Посейдон ждет извинений за обвинения в воровстве. Я надеялся на силу дипломатии, думал, что Гера, Деметра или Гестия вразумят братьев. Но твое появление взбесило Зевса. Теперь ни один из богов не отступит. Если никто не вмешается, если жезл не найдется и не будет возвращен Зевсу до солнцестояния, разразится война. А знаешь, Перси, какой будет настоящая война?
– Ужасной? – предположил я.
– Представь себе мир, поглощенный хаосом. Природу, которая воюет сама с собой. Олимпийцам придется решить, чью сторону принять: Зевса или Посейдона. Разрушения. Кровавые битвы. Миллионы погибших. Западную цивилизацию ждет настолько кошмарная война, что Троянская по сравнению с ней покажется детской забавой.
– Ужас, – повторил я.
– А ты, Перси Джексон, первым испытаешь на себе гнев Зевса.
Начался дождь. Волейболисты прекратили игру и изумленно уставились на небо.
Это я принес бурю на Холм полукровок. Зевс наказывал весь лагерь из-за меня. Я был в ярости.
– Значит, я должен найти этот дурацкий жезл, – сказал я. – И вернуть его Зевсу.
– Что может выразить мирные намерения лучше, чем сын Посейдона, возвращающий Зевсу его имущество? – проговорил Хирон.
– Но если у Посейдона жезла нет, то где же он?
– Думаю, я знаю, – с мрачным видом ответил Хирон. – Это часть пророчества, данного мне много лет назад… Что ж, теперь некоторые строки обрели смысл. Но прежде чем я скажу больше, ты должен официально подтвердить, что готов отправиться в квест. Ты должен обратиться за советом к Оракулу.
– Почему вы не можете сразу сказать мне, где жезл?
– Потому что, если скажу, тебе будет слишком страшно решиться на поиск.
Я сглотнул:
– Тогда ясно.
– Так ты согласен?
Я посмотрел на Гроувера, который яростно закивал.
Легко ему. Это меня, а не его, Зевс хочет убить.
– Хорошо, – кивнул я. – Лучше уж это, чем превратиться в дельфина.
– Тогда пришло время тебе отправиться к Оракулу, – сказал Хирон. – Поднимайся наверх, Перси Джексон, на чердак. Когда вернешься, обсудим остальное – если, конечно, ты останешься в здравом уме.

Я поднялся на четыре пролета и увидел зеленую чердачную дверь.
После того как я потянул за шнур, дверь открылась, и вниз с грохотом опустилась деревянная лестница.
Меня обдало теплым воздухом и запахом плесени, гнилого дерева и чего-то еще… так пахло на уроке биологии. Рептилии. Запах змей.
Задержав дыхание, я поднялся наверх.
Чердак был завален хламом греческих героев. Здесь были покрытые паутиной доспехи, выцветшие и проеденные ржавчиной щиты, старые обитые кожей дорожные сундуки, обклеенные стикерами «ИТАКА», «ОСТРОВ ЦИРЦЕИ» и «СТРАНА АМАЗОНОК». Один из длинных столов был заставлен стеклянными банками, где были заспиртованы всякие штуки: отрубленные мохнатые лапы с когтями, огромные желтые глаза и множество других частей монстров. На стене висел странный охотничий трофей: что-то вроде змеиной головы, но с рогами и пастью, полной акульих зубов. На дощечке снизу было написано: «ГОЛОВА ГИДРЫ № 1, ВУДСТОК, НЬЮ-ЙОРК, 1969».
У окна на деревянном треножнике восседал самый жуткий сувенир – мумия. Не фигура в бинтах, а иссохшее тело женщины. На ней были крашенное в стиле тай-дай платье без рукавов, куча бус и повязка на длинных черных волосах. Кожа у нее на лице была тонкой и морщинистой, а на месте глаз тускло белели щели, словно ее настоящие глаза заменили стекляшками; она умерла очень-очень давно.
При взгляде на мумию по спине у меня побежали мурашки. А она вдруг выпрямилась на стуле и открыла рот. Изо рта у нее повалил зеленый дым, он вился толстыми кольцами по полу и шипел, как тысяча змей. Я, спотыкаясь, побежал обратно к двери, но она с шумом захлопнулась. У меня в голове зазвучал чей-то голос. Он словно скользил мне прямо в ухо и проникал к самому мозгу: «Я дух Дельф, глас пророчеств Феба-Аполлона, победителя могучего Пифона. Подойди, проситель, и задай свой вопрос».
Мне хотелось сказать: «Нет, спасибо, ошибся дверью, ищу туалет». Но я заставил себя сделать глубокий вдох.
Мумия не была живой. Она была чудовищным сосудом для какой-то силы, которая зеленым туманом клубилась вокруг меня. Но эта сила не казалась злой, как демоница миссис Доддз или Минотавр. Рядом с ней я ощущал то же, что и рядом с тремя Мойрами, вязавшими носки у придорожного ларька: это было нечто древнее, могучее и определенно не человеческой природы. И похоже, мумия не собиралась меня убивать.
Набравшись смелости, я спросил:
– Какова моя судьба?
Туман стал плотнее, он сгустился передо мной, окружив стол с заспиртованными кусочками монстров. Вдруг я увидел за столом четверых мужчин, играющих в карты. Их лица стали четче. Я узнал Вонючку Гейба и его приятелей.
Я сжал кулаки, хотя понимал, что картежники не настоящие. Это была всего лишь иллюзия, сотканная из тумана.
Гейб повернулся ко мне и заговорил скрипучим голосом Оракула: «На запад отправишься, бога-изменника чтоб отыскать». 
Его приятель, сидящий справа, посмотрел на меня и тем же голосом произнес: «Пропажу найдешь и сумеешь владельцу отдать». 
Парень слева бросил на стол две покерные фишки и сказал: «В одном из друзей непременно врага обретешь». 
И наконец Эдди, наш управляющий, выдал самую страшную строчку: «А то, что дороже всего, под конец не спасешь». 
Фигуры начали рассеиваться. Поначалу я был слишком ошеломлен, чтобы что-то говорить, но когда туман начал отступать, извиваясь как огромная зеленая змея, и втягиваться обратно в рот мумии, я закричал:
– Подожди! Что это значит? Что это за друг? Чего я не смогу спасти?
Хвост призрачной змеи исчез во рту мумии. Она снова прислонилась к стене и захлопнула рот, который, как теперь казалось, столетиями не открывался. Чердак снова стал тихим заброшенным хранилищем трофеев.
Я понял, что могу стоять здесь целую вечность, покрываясь паутиной, но больше ничего не узнаю.
Мой визит к Оракулу был окончен.
– Ну? – спросил Хирон.
Я рухнул на стул рядом с карточным столом:
– Она сказала, что я верну украденное.
Гроувер подался вперед, радостно дожевывая остатки банки из-под диетической колы:
– Круто!
– Что конкретно  сказал Оракул? – настаивал Хирон. – Это важно.
У меня в ушах все еще звенело от того змеиного голоса.
– Она… она сказала, что я на запад отправлюсь, бога-изменника чтоб отыскать. Пропажу найду и сумею владельцу отдать.
– Я так и знал! – сказал Гроувер.
Но Хирон не успокаивался:
– Что-то еще?
Мне не хотелось отвечать.
Какой друг на самом деле окажется врагом? У меня и друзей-то было не так много.
А еще есть последняя строчка: «А то, что дороже всего, под конец не спасешь». Каким Оракулом надо быть, чтобы отправить меня в квест, заявив: «Ах да, кстати, ты провалишь дело».
Как я мог в таком признаться?
– Нет, – соврал я. – Больше ничего.
– Хорошо, Перси. Но помни: слова Оракула зачастую двусмысленны. Не зацикливайся на них. Их истинное значение порой раскрывается только тогда, когда предсказанное случается.
Может быть, он догадался, что я не все ему рассказал, и пытался подбодрить меня.
– Ладно, – согласился я и постарался сменить тему. – Так куда я отправляюсь? Что это еще за бог на западе?
– Подумай, Перси, – сказал Хирон. – Кому выгодно, чтобы Зевс и Посейдон ослабели, воюя друг с другом?
– Кому-то, кто сам хочет власти? – предположил я. Да, именно. Тому, кто таит обиду, кто недоволен своей долей с тех пор, как тысячи лет назад мир был поделен, чье царство станет сильней, если миллионы людей погибнут. Тому, кто ненавидит своих братьев, которые заставили его поклясться в том, что он не станет заводить детей, а сами нарушили эту клятву. Я вспомнил о своих снах и о злобном голосе из-под земли. – Аид.
Хирон кивнул:
– Владыка Мертвых, других вариантов нет.
Кусочек алюминия выпал у Гроувера изо рта:
– Постойте, погодите. Ч-что?
– За Перси охотилась фурия, – напомнил ему Хирон. – Она наблюдала за ним, пока окончательно не убедилась, кто он на самом деле, а затем попыталась его убить. Фурии подчиняются лишь одному владыке – Аиду.
– Да, но… но Аид ненавидит всех  героев, – возразил Гроувер. – А уж если он узнал, что Перси – сын Посейдона…
– В лес пробралась адская гончая, – продолжал Хирон. – Они обитают только в Полях наказаний, и призвать ее мог только кто-то из лагеря. Наверняка у Аида есть здесь шпион. Он, должно быть, подозревал, что Посейдон попытается с помощью Перси очистить свое имя. И Аиду позарез понадобилось убить нашего юного полукровку до того, как он отправится в квест.
– Супер, – пробормотал я. – Теперь меня хотят убить уже два высших божества.
– Но квест в… – Гроувер сглотнул. – А не может жезл быть где-нибудь, скажем, в штате Мэн? Там очень красиво в это время года.
– Аид подослал кого-то, чтобы тот украл жезл, – настаивал Хирон. – И спрятал его в Подземном мире, уверенный, что Зевс обвинит во всем Посейдона. Не стану врать, что понимаю все мотивы Владыки мертвых и знаю, почему он решил начать войну именно сейчас, но ясно одно: Перси должен отправиться в Подземный мир, отыскать жезл и раскрыть правду.
Я почувствовал странный жар внутри. Удивительно, но это был не страх. А предвкушение. Желание отомстить. Аид уже трижды попытался меня убить, подослав фурию, Минотавра и адскую гончую. По его вине мама исчезла в той яркой вспышке. А теперь он пытается выставить нас с отцом виновными в краже, которую мы не совершали.
Я был готов выступить против него.
К тому же в Подземном мире была мама…
Придержи лошадей, сказала крохотная часть моего мозга с остатками здравомыслия. Ты ведь ребенок, а Аид – бог.
Гроувера била дрожь. Он начал закидывать в рот карты как картофельные чипсы. Чтобы получить лицензию искателя, бедняга должен пройти квест вместе со мной, что бы это ни значило – но как я могу просить его об этом, особенно после слов Оракула о том, что я потерплю неудачу? Это просто самоубийство.
– Послушайте, но если мы знаем, что за всем этим стоит Аид, – сказал я Хирону, – почему бы просто не сказать об этом другим богам? Зевс или Посейдон могут сами спуститься в Подземный мир и оторвать голову кому надо.
– Подозревать и знать наверняка – не одно и то же, – возразил Хирон. – Но даже если другие боги тоже считают виновником Аида – а Посейдон уж наверняка, – они не смогут забрать жезл самостоятельно. Бог может войти во владения другого бога только по приглашению. Это еще один древний закон. А вот у героев есть некоторые преимущества. Они могут ходить где им вздумается и вызывать на бой кого угодно – если им, конечно, хватит на это храбрости и силы. Причем ни один бог не будет нести ответственность за дела героев. Почему, думаешь, боги всегда прибегают к их помощи?
– Хотите сказать, что меня используют?
– Я хочу сказать, что Посейдон не случайно признал тебя своим сыном именно сейчас. Это большой риск, но он в отчаянном положении. Ты ему нужен.
Я нужен отцу.
Эмоции захлестнули меня, сменяясь одна другой, как узоры в калейдоскопе. Я не понимал, что чувствую: обиду, благодарность, счастье или злость. Посейдону двенадцать лет не было до меня дела. А теперь вдруг я ему нужен.
Я посмотрел на Хирона:
– Вы ведь с самого начала знали, что я сын Посейдона?
– Подозревал. Как я уже говорил… у меня тоже была беседа с Оракулом.
Мне казалось, что он многого не рассказывает мне о том, что было в его пророчестве, но я решил, что не могу думать об этом прямо сейчас. В конце концов, я тоже не был с ним до конца честен.
– Так, давайте проясним, – сказал я. – Я должен отправиться в Подземный мир и встретиться с Владыкой мертвых.
– Да, – кивнул Хирон.
– Найти самое мощное оружие во Вселенной.
– Да.
– И вернуть его на Олимп до летнего солнцестояния, то есть через десять дней.
– Верно.
Я посмотрел на Гроувера, который проглотил червовый туз.
– Я уже говорил, что Мэн особенно хорош в это время года? – несчастным голосом спросил он.
– Ты не обязан идти со мной, – сказал я. – Я не могу просить тебя об этом.
– О… – Он засучил копытами. – Нет… просто сатиры не очень ладят с подземельями… ну… – Он тяжело вздохнул, а затем встал, стряхнув остатки карт и кусочки алюминия с футболки. – Ты спас мне жизнь, Перси. Если… если ты и правда хочешь взять меня с собой, я не подведу.
Я почувствовал такое облегчение, что чуть не расплакался, хотя это было бы не по-геройски. Гроувер был единственным, с кем я дружил больше чем пару месяцев. Я понятия не имел, как может пригодиться сатир в борьбе с силами смерти, но мне стало легче от осознания, что он будет рядом.
– По-любому, козлик. – Я повернулся к Хирону. – Так куда мы идем? В пророчестве сказано только, что на запад.
– Вход в Подземный мир всегда находится на западе. От столетия к столетию он меняет свое местоположение, как и Олимп. Сейчас он, конечно, находится в Америке.
– Где?!
Хирон удивленно взглянул на меня.
– Я думал, это очевидно. Вход в Подземный мир расположен в Лос-Анджелесе.
– Ах да, – сказал я. – Естественно. Значит, мы долетим на самолете…
– Нет! – взвизгнул Гроувер. – Перси, ты с ума сошел?! Ты хоть раз летал на самолете?!
Я смущенно покачал головой. Мама никогда никуда не возила меня на самолете. Она говорила, что у нас нет на это денег. К тому же ее родители погибли в авиакатастрофе.
– Перси, подумай сам, – сказал Хирон. – Ты сын Морского бога. Твой отец главный соперник Зевса, Владыки неба. Твоя мать понимала, что тебе нельзя летать на самолете. Это территория Зевса. Живым тебе не приземлиться.
Над нами сверкнула молния. И ударил гром.
– Ладно, – согласился я, стараясь не смотреть в сторону бури. – Значит, доберемся по земле.
– Именно, – кивнул Хирон. – С тобой могут отправиться двое. Первый – Гроувер. У нас есть и второй кандидат, если ты согласишься принять ее помощь.
– Ничего себе, – притворно удивился я. – Кто же это настолько глупый, что добровольно напросился в такой квест?
Воздух за спиной у Хирона замерцал.
Аннабет, которая стала видимой, запихнула бейсболку «Янкиз» в задний карман.
– Я долго ждала квеста, Рыбьи мозги, – сказала она. – Афина не в восторге от Посейдона, но если ты собираешься спасать мир, никто лучше меня не проследит, чтобы ты не напортачил.
– Как скажешь, – ответил я. – Наверное, у тебя уже и план готов, а, Всезнайка?
У нее вспыхнули щеки:
– Тебе нужна моя помощь или нет?
По правде говоря, она была мне нужна. Мне вообще нужна была любая помощь.
– Значит, трио, – сказал я. – Отлично.
– Прекрасно, – подытожил Хирон. – Сегодня днем мы отвезем вас на автобусную станцию на Манхэттене. Дальше вы сами.
Сверкнула молния. Ливень обрушился на луга, где всегда должна была стоять хорошая погода.
– Нельзя терять время, – сказал Хирон. – Вам всем пора собираться в путь.

Глава десятая
Я ломаю отличный автобус

Собрался я быстро. Рог Минотавра я решил оставить в домике, поэтому в рюкзак, который раздобыл для меня Гроувер, я сунул только смену одежды и зубную щетку.
В магазине лагеря мне выдали кредит в сто долларов деньгами смертных и двадцать золотых драхм – монет размером с печенье гёрлскаутов каждая. На одной стороне у них были изображения разных греческих богов, а на другой – Эмпайр-стейт-билдинг. Хирон объяснил, что древнегреческие драхмы были серебряными, но олимпийцы пользовались только чистым золотом. Он сказал, что монетами можно расплачиваться с теми, кто не принадлежит к миру смертных, что бы это ни значило. Мне и Аннабет он вручил фляжки с нектаром и зиплок-пакетики с квадратиками амброзии – на тот случай, если кто-то будет серьезно ранен. Это пища богов, напомнил Хирон. Нас она вылечит почти от любого недуга, но для простых людей она смертельно опасна. Если полукровка переборщит с ней, это грозит ему тяжелой лихорадкой. А от передозировки можно просто сгореть в буквальном смысле слова.
Аннабет захватила с собой волшебную бейсболку «Янкиз», которую, по ее словам, мама подарила ей на двенадцатый день рождения. А еще она взяла книгу о знаменитых памятниках античной архитектуры на древнегреческом языке, чтобы почитать, когда станет скучно, и длинный бронзовый нож, который спрятала в рукаве. Я не сомневался, что нож «засветится» на первом же металлоискателе.
Чтобы сойти за человека, Гроувер надел фальшивые ноги и штаны. На голове у него была зеленая растаманская шапочка, потому что, когда шел дождь, его курчавые волосы прилипали к голове и сквозь них проглядывали рожки. Его ярко-оранжевый рюкзак был набит металлоломом и яблоками, чтобы при случае заморить червячка. Из кармана у него торчала свирель, которую для него вырезал отец, хотя играть он умел всего два произведения: концерт для фортепиано № 12 Моцарта и песню Хилари Дафф «Так давно» – причем на свирели оба они звучали так себе.
Помахав на прощание остальным обитателям лагеря, мы в последний раз взглянули на земляничные поляны, океан и Большой дом и поднялись на Холм полукровок, к высокой сосне, которая когда-то была Талией, дочерью Зевса.
Там, сидя в коляске, нас ждал Хирон. Рядом с ним стоял серфингист, которого я видел, когда лежал больным. По словам Гроувера, этот парень отвечал за безопасность в лагере. Вроде как у него были глаза по всему телу, поэтому подкрасться к нему незаметно было сложно. Но сегодня на нем была форма водителя, поэтому лишние глаза я смог заметить у него только на руках, лице и шее.
– Это Аргус, – представил его Хирон. – Он довезет вас до города и, кхм, присмотрит за вами.
Позади нас послышались шаги.
На холм взбежал Лука с парой баскетбольных кроссовок в руках.
– Привет! – задыхаясь, проговорил он. – Я успел, отлично.
Аннабет залилась краской – как всегда, когда рядом появлялся Лука.
– Я просто хотел пожелать удачи, – продолжал Лука. – И подумал… ну, может, тебе они пригодятся.
Он вручил мне кроссовки, на первый взгляд совершенно обычные. Даже пахли они обычно.
– Maia!  – сказал Лука.
У кроссовок из пяток вдруг выскочили белые птичьи крылышки, и от неожиданности я их выронил. Некоторое время кроссовки подпрыгивали по земле, хлопая крылышками, но затем сложили их, и снова превратились в ничем не примечательную обувь.
– Круто! – восхитился Гроувер.
Лука улыбнулся:
– Они хорошо мне послужили в квесте. Подарок от папы. Конечно, сейчас я ими почти не пользуюсь… – Лицо у него погрустнело.
Я не знал, что сказать. Уже то, что Лука пришел попрощаться, было здорово. Я боялся, что он сердится на меня за то, что в последние дни мне досталось столько внимания. Но он подарил мне волшебные кроссовки… Я покраснел – почти так же сильно, как Аннабет.
– Дружище, – проговорил я. – Спасибо.
– Слушай, Перси… – Ему явно было неловко. – На тебя все надеются. Так что… убей парочку монстров для меня, ладно?
Мы пожали друг другу руки. Лука потрепал Гроувера по голове между рогов и обнял на прощание Аннабет, у которой был такой вид, будто она вот-вот хлопнется в обморок.
Когда Лука ушел, я подколол ее:
– Смотри не задохнись.
– Не задохнусь.
– Ты ведь специально уступила ему флаг?
– Ах ты… и чего я вообще решила с тобой куда-то идти, а, Перси?
Она потопала вниз по склону, у подножия которого, на обочине, нас ждал белый внедорожник. Звеня ключами, за ней последовал Аргус.
Я поднял крылатые кроссовки, и вдруг у меня возникло дурное предчувствие. Я посмотрел на Хирона:
– Я не смогу ими воспользоваться, да?
Он покачал головой.
– Лука хотел как лучше, Перси. Но подниматься в воздух… я бы тебе не советовал.
Я разочарованно кивнул, но тут меня посетила идея:
– Эй, Гроувер, хочешь волшебную обувь?
Его глаза загорелись:
– Я?
Спустя пару минут мы зашнуровали кроссовки на его фальшивых ногах и первый в мире козлоногий летучий парень был готов к старту.
– Maia!  – крикнул он.
Взлетел он благополучно, но тут же завалился на бок, и его рюкзак потащился по траве. Крылатые кроссовки продолжали скакать вперед, как крохотные мустанги.
– Практика! – крикнул вслед Гроуверу Хирон. – Тебе просто нужна практика!
– Ааааа! – Гроувер летел на боку по склону холма, приближаясь к внедорожнику, как одержимая газонокосилка.
Я хотел побежать за ним, но Хирон схватил меня за руку.
– Мне следовало лучше тебя тренировать, Перси, – сказал он. – Если бы только у меня было больше времени. Геркулес, Ясон – все они тренировались куда дольше.
– Все нормально. Вот бы еще… – Я осекся, боясь показаться капризным ребенком. На самом деле мне очень хотелось, чтобы папа подарил мне что-нибудь классное и волшебное, что пригодилось бы в квесте, вроде летучих кроссовок Луки и кепки-невидимки Аннабет.
– О чем я только думал! – воскликнул Хирон. – Нельзя отпускать тебя в путь без этого.
Из кармана пиджака он достал ручку и протянул ее мне. Это была обычная одноразовая шариковая ручка с черными чернилами и колпачком. Такие стоят не больше тридцати центов.
– Ого, – сказал я. – Спасибо.
– Перси, это дар твоего отца. Я годами хранил его, не зная, что именно тебя я ждал. Но теперь пророчество стало мне ясно. Ты – тот самый.
Я вспомнил, как во время экскурсии в Метрополитен-музей уничтожил миссис Доддз. Хирон тогда бросил мне ручку, которая превратилась в меч. Неужели это…
Я снял колпачок, и ручка стала удлиняться и тяжелеть у меня в руке. Через мгновение я уже держал сверкающий бронзовый меч с обоюдоострым клинком, плоский эфес которого был украшен золотыми клепками, а рукоять обернута кожей. Впервые в моей руке оказалось настолько хорошо сбалансированное оружие.
– У этого меча долгая и трагическая история, но сейчас мы не будем об этом, – сообщил Хирон. – Его имя Анаклузмос.
– Разрывное течение, – перевел я, удивившись, что так легко понимаю древнегреческий.
– Используй его только в крайнем случае, – сказал Хирон, – и только против монстров. Конечно, герои вообще не должны причинять вреда смертным, разве что без этого не обойтись, но этот меч в любом случае не сможет их ранить.
Я взглянул на острое как бритва лезвие:
– Как это он не сможет ранить смертных? Почему?
– Он сделан из небесной бронзы. Выкован циклопами, закален в сердце вулкана Этна, остужен в водах реки Леты. Ты можешь убить им монстров и существ из Подземного мира – если, конечно, успеешь. Но сквозь смертного клинок пройдет как туман. Ему нет до них дела. Только будь осторожен: ты полубог, и для тебя опасно и обычное оружие, и то, что сделано из небесной бронзы. Ты вдвойне уязвим.
– Я учту.
– А теперь надень колпачок обратно.
Я коснулся колпачком острия меча, и он мигом превратился в ручку. Я сунул ее в карман, немного волнуясь, потому что в школе ручки я постоянно терял.
– У тебя не получится, – заметил Хирон.
– Не получится что?
– Потерять эту ручку, – ответил он. – Она зачарована. И всегда будет возвращаться к тебе в карман. Сам проверь.
Мне было трудно поверить, но я все-таки размахнулся что есть силы и бросил ручку вниз с холма. Она упала и скрылась в траве.
– Подожди немного, – сказал Хирон. – А теперь проверь карман.
Само собой, ручка оказалась там.
– Ладно, это очень  круто, – признал я. – Но что, если смертный увидит, как я достаю меч?
Хирон улыбнулся:
– Туман – мощная штука, Перси.
– Туман?
– Да. Почитай «Илиаду». Там часто о нем говорится. Когда нечто из мира богов или монстров соприкасается с миром смертных, образуется Туман, который застит людской взгляд. Ты полукровка, и будешь видеть всё как есть, но для смертных всё будет выглядеть иначе. Удивительно, каким изобретательным может быть воображение людей, когда они хотят подогнать то, что видят, под стандарты знакомой реальности.
Я положил Анаклузмос обратно в карман.
И только теперь я почувствовал, что действительно отправляюсь в квест. Я на самом деле сейчас спущусь с Холма полукровок. И поеду на запад: без взрослых, без запасного плана, даже без мобильного телефона. (Хирон сказал, что монстры могут отследить мобильник; воспользоваться им будет все равно что запустить сигнальную ракету.) Мне предстояло отбиваться мечом от чудовищ и добраться до Царства мертвых.
– Хирон… – проговорил я. – Вы сказали, что боги бессмертны… Но ведь до них  что-то было?
– Вообще-то до них было четыре эпохи. Время Титанов – четвертая эпоха, иногда его называют Золотым веком, что в корне неверно. А сейчас время западной цивилизации, царствование Зевса – это Пятая эпоха.
– А как тогда было… до богов?
Хирон поджал губы:
– Даже я не настолько стар, чтобы помнить об этом, дитя, но я знаю, что то были мрачные и жестокие времена для смертных. Кронос, владыка Титанов, называл время своего царствования Золотым веком, потому что люди жили невинной жизнью, свободные от всякого знания. Но это все пропаганда. Царь Титанов видел в твоих собратьях лишь закуски да дешевые игрушки. Только на заре правления Зевса добрый Титан Прометей даровал человечеству огонь, и люди стали развиваться. Прометея же тогда посчитали радикальным мыслителем. Ты, наверное, помнишь, что Зевс сурово его покарал. Конечно, потом боги стали лучше относиться к людям, и так родилась западная цивилизация.
– Но ведь сейчас боги не могут умереть? В смысле пока живет западная цивилизация – и они будут жить. Значит… даже если у меня ничего не выйдет, то не произойдет ничего такого, что положит конец всему , правильно?
Хирон печально улыбнулся:
– Никто не знает, сколько продлится Эпоха Запада, Перси. Боги бессмертны, это верно. Но бессмертны были и Титаны. Они по-прежнему живы, заперты в темницах, страдают от бесконечных мук, лишенные силы, но они живы. Да хранят нас Мойры от того, чтобы боги повторили их участь: страшно представить, что мы можем вернуться к мраку и хаосу, царившим в прошлом. Но все, что мы можем, дитя, – это лишь исполнять свое предназначение.
– Предназначение… знать бы еще, в чем оно заключается.
– Расслабься, – сказал Хирон. – Не забивай себе голову. И помни: возможно, ты сумеешь предотвратить самую ужасную войну в истории человечества.
«Расслабься», – повторил я. – Уже весь расслабился.
Когда я спустился к подножию холма, то оглянулся назад. Под сосной, которая когда-то была Талией, дочерью Зевса, теперь стоял Хирон в облике кентавра, высоко подняв лук в знак прощания. Обычное прощание обычного кентавра, провожающего ученика из обычного летнего лагеря.

* * *

Мы с Аргусом ехали по западному Лонг-Айленду. Было странно вновь оказаться на шоссе. Аннабет и Гроувер сидели рядом со мной, словно ничего необычного не происходило. После двух недель в Лагере полукровок реальный мир казался чудны́м. Я заметил, что изумленно пялюсь на каждый «Макдоналдс», на каждого ребенка на заднем сиденье родительской машины, на каждый билборд и торговый центр.
– Пока все нормально, – сказал я Аннабет. – Три мили – и ни одного монстра.
Она сердито посмотрела на меня:
– Смотри не накаркай, Рыбьи мозги.
– Напомни-ка мне… почему ты меня ненавидишь?
– Я тебя не ненавижу.
– Да ладно!
Она сжала свою кепку-невидимку:
– Слушай… нам не положено дружить, ясно тебе? Наши родители соперничают друг с другом.
– Почему?
Она вздохнула:
– Тебе всё перечислить? Однажды мама застукала Посейдона с подружкой в храме Афины, а это жуткое  оскорбление. В другой раз Афина и Посейдон поспорили, кто должен стать покровителем города Афины. Твой отец подарил жителям дурацкий источник с соленой водой. А моя мама сотворила оливковое дерево. Увидев, что ее дар лучше, люди назвали город в ее честь.
– Неужто они так фанатели от оливок?
– Ой, всё, проехали.
– Нет, ну если бы она изобрела пиццу – тогда другое дело.
– Я говорю: проехали!
Аргус улыбнулся за рулем. Он ничего не сказал, но голубой глаз на задней стороне его шеи подмигнул мне.
В Куинсе мы попали в пробку. Когда мы добрались до Манхэттена, солнце уже садилось и начинал накрапывать дождик.
Аргус высадил нас на остановке «Грейхаундов» в Верхнем Ист-Сайде, недалеко от маминой с Гейбом квартиры. На почтовом ящике висела мокрая листовка с моей фотографией и подписью «ВЫ ВИДЕЛИ ЭТОГО МАЛЬЧИКА?».
Я сорвал ее, прежде чем Аннабет с Гроувером ее заметили.
Аргус выгрузил сумки, проверил наши билеты и уехал. Пока он выезжал с парковки, глаз на тыльной стороне его ладони неотрывно следил за нами.
Я подумал о том, что совсем недалеко отсюда находится моя старая квартира. В обычный день мама уже вернулась бы домой с работы. Вонючка Гейб, наверное, сейчас там: играет себе в покер и даже по ней не скучает.
Гроувер повесил рюкзак на плечи. Он проследил за моим взглядом:
– Хочешь знать, почему она за него вышла, Перси?
Я удивленно уставился на него:
– Ты что, мысли читать умеешь?
– Только чувства. – Он пожал плечами. – Кажется, я забыл тебе сказать, что сатиры такое умеют. Ты думал про маму и отчима, да?
Я кивнул, задумавшись, о чем еще Гроувер мог забыть мне рассказать.
– Твоя мама вышла за Гейба ради тебя , – продолжал Гроувер. – Ты его называешь вонючкой, но это еще мягко сказано. У этого мужика такая аура… Фу! Я даже отсюда ее чую. От тебя до сих пор им попахивает, хотя ты уже столько времени с ним не общался.
– Спасибо, – буркнул я. – Где бы тут помыться?
– Радуйся, Перси. Вонь твоего отчима такая мерзкая, что перекрывает запах любого полубога. Почуяв его запах в «Camaro», я понял: Гейб годами тебя прикрывал. Если бы ты не проводил с ним каждое лето, монстры, скорее всего, уже давно бы тебя нашли. Твоя мама оставалась с ним, чтобы защитить тебя. Она была умной женщиной. И наверняка очень тебя любила, раз мирилась с таким уродом – если тебе, конечно, от этого станет легче.
Легче мне не стало, но я сделал над собой усилие, чтобы этого не выдать. Я увижу ее снова, подумал я. Она не умерла.
Уж не знаю, уловил ли тогда Гроувер смятение у меня в душе. Я был рад, что они с Аннабет рядом, но чувствовал себя виноватым, что не был с ними до конца откровенным. Я не рассказал им, почему на самом деле согласился отправиться в этот безумный квест.
По правде говоря, мне было плевать на молнии Зевса, спасение мира и даже на то, что отцу нужна помощь. Чем больше я об этом думал, тем больше презирал Посейдона за то, что он никогда меня не навещал, не помогал маме и ни разу не прислал даже вшивых алиментов. А признал он меня только потому, что ему нужно обстряпать это дельце.
Меня волновала только мама. Аид не имел права ее забирать и должен вернуть ее.
«В одном из друзей непременно врага обретешь, –  раздался шепот Оракула у меня в голове. – А то, что дороже всего, под конец не спасешь». 
«Да заткнись ты», – ответил ему я.

Дождь все шел и шел.
Мы заскучали в ожидании автобуса и решили сыграть в «сокс» одним из яблок Гроувера. Аннабет играла великолепно. Она умудрялась отбить яблоко коленом, локтем, плечом – чем угодно. Да и я неплохо себя показал.
Игра закончилась, когда я бросил яблоко Гроуверу и оно оказалось в опасной близости от его рта. Мы и глазом не успели моргнуть, как оно исчезло – вместе с семечками и черенком.
Гроувер покраснел. Он пытался извиниться, но мы с Аннабет так хохотали, что даже не слушали.
Наконец подошел автобус. Пока мы стояли в очереди на вход, Гроувер стал оглядываться и принюхиваться, словно почуял свое любимое блюдо из школьной столовой – энчиладу.
– Ты чего? – спросил я.
– Не знаю, – настороженно ответил он. – Может, показалось.
Но я знал, что что-то его насторожило, и тоже завертел головой.
Когда мы наконец оказались внутри и нашли места рядом в задней части автобуса, я вздохнул с облегчением. Мы убрали рюкзаки на полку. Аннабет нервно била себя по ноге бейсболкой «Янкиз».
Когда последний пассажир зашел в автобус, Аннабет коснулась моего колена:
– Перси.
Пассажиром оказалась старушка. На ней было мятое бархатное платье, кружевные перчатки, лицо ее закрывала тень от бесформенной вязаной шляпы оранжевого цвета, а в руках старушка держала большую сумку в «огурцах». Когда она подняла голову, я увидел, как сверкнули ее глаза, и у меня чуть не остановилось сердце.
Это была миссис Доддз. Ее злобное лицо постарело и покрылось морщинами, но я не мог ее не узнать.
Я съежился в кресле.
Вслед за ней вошли еще две старушки: одна в зеленой шляпе, а вторая в фиолетовой. Во всем остальном они были копией миссис Доддз: те же скрюченные пальцы, сумки в «огурцах», помятые бархатные платья. Демонические бабульки-тройняшки.
Они уселись в первом ряду, прямо за водителем. Те, что сидели по обеим сторонам прохода, выставили в него ноги, скрестив их в виде буквы «Х». Вроде бы обычное дело, но их жест был ясен: никто не пройдет.
Автобус тронулся, и мы поехали по ровным улицам Манхэттена.
– Что-то недолго она пробыла мертвой, – заметил я, стараясь успокоить дрожь в голосе. – Ты вроде говорила, что их можно лишить тела на целый век.
– Я сказала: если повезет , – поправила Аннабет. – Очевидно, тебе не повезло.
– Втроем пришли, – проскулил Гроувер. – Di immortales! 
– Всё нормально, – сказала Аннабет, явно пытаясь что-то придумать. – Фурии. Три худших монстра из Подземного мира. Без проблем. Без проблем. Мы просто выскочим в окно.
– Они не открываются, – простонал Гроувер.
– Задняя дверь? – предложила она.
Но ее не было. Правда, даже если бы она здесь была, вряд ли бы это нам помогло. Мы были уже на Девятой авеню и приближались к тоннелю Линкольна.
– Они не станут нападать при свидетелях, – сказал я. – Правда?
– Смертных зрение подводит, – напомнила Аннабет. – Их мозг воспринимает только то, что им удается разглядеть сквозь Туман.
– Но ведь они увидят, что нас убивают три старушки?
Она задумалась:
– Трудно сказать. Но рассчитывать на помощь смертных нельзя. Может, аварийный люк на потолке…
Мы въехали в тоннель Линкольна, и в автобусе стало темно, светилась только дорожка вдоль прохода. Шум дождя прекратился, и повисла зловещая тишина.
Миссис Доддз встала. Бесстрастным голосом, словно повторяя заученную роль, она объявила на весь автобус:
– Мне нужно в туалет.
– И мне, – заявила вторая сестра.
– И мне, – подхватила третья.
И все вместе они пошли по проходу.
– Придумала, – сказала Аннабет. – Перси, возьми мою кепку.
– Чего?
– Им нужен ты. Стань невидимкой и иди им навстречу. Пропусти их. Может, тебе удастся добраться до кабины и убежать.
– Но как же вы…
– Есть надежда, что нас они не заметят, – ответила Аннабет. – Ты сын бога из Большой тройки. Возможно, твой запах заглушит наши.
– Я не могу просто так вас бросить.
– Не волнуйся за нас, – сказал Гроувер. – Иди!
У меня дрожали руки. Я ужасно трусил, но все-таки взял бейсболку «Янкиз» и натянул ее на голову.
Когда я посмотрел вниз, то не увидел своего тела.
Я тихонько двинулся по проходу. Успел пройти десять рядов и забраться на пустое сиденье, пропуская фурий.
Миссис Доддз остановилась, принюхалась и посмотрела прямо на меня. Сердце колотилось у меня в груди.
Судя по всему, она ничего не увидела. Они с сестрами пошли дальше.
Я был свободен. Добежал до кабины. Конец тоннеля был близок. Я уже хотел нажать на кнопку экстренной остановки, когда услышал жуткий вой в задних рядах.
Старушки больше не были старушками. Их лица остались прежними – наверное, уродливей было уже некуда, – но тела съежились и потемнели, у них появились нетопыриные крылья, а на ногах выросли когти как у горгулий. Сумка каждой превратилась в огненную плеть.
Фурии окружили Гроувера и Аннабет, щелкали плетьми и шипели:
– Где это?! Где?!
Другие пассажиры кричали, съежившись на своих местах. Что-то  они определенно увидели.
– Его здесь нет! – завопила Аннабет. – Он ушел!
Фурии занесли плети.
Аннабет выхватила свой бронзовый нож. Гроувер вытащил жестяную банку из сумки с провизией и приготовился кинуть ее в монстров.
То, что я сделал в следующий момент, было настолько необдуманным и опасным, что я заслужил звание СДВГшника года.
Водитель отвлекся, стараясь разглядеть в зеркало заднего вида, что происходит.
Оставаясь невидимым, я схватился за руль и резко повернул его влево. Все с криками полетели вправо, и раздался противный звук – я надеялся, что это фурии впечатались в стекло.
– Эй! – завопил водитель. – Эй! Куда?!
Мы боролись за руль. Автобус ударился о стену тоннеля, заскрежетал металл, длинным хвостом за нами посыпались искры.
Мы выскочили из тоннеля Линкольна и снова оказались под дождем. Люди и монстры летали по автобусу, машины отскакивали от нас, как кегли в боулинге.
Каким-то образом водитель сообразил, что делать. Мы промчались по шоссе, проскочили полдюжины светофоров и полетели по одной из проселочных дорог Нью-Джерси, которых полным-полно по ту сторону реки от Нью-Йорка. Слева от нас мелькал лес, справа – река Гудзон, и водитель, похоже, правил к реке.
Меня посетила очередная гениальная идея, и я нажал на кнопку экстренного торможения.
Автобус загрохотал и, описав полный круг на мокром асфальте, врезался в деревья. Зажглось аварийное освещение. Дверь открылась. Первым наружу выскочил водитель, за ним с воплями последовали пассажиры. Я сдвинулся к месту водителя, пропуская их.
Фурии поднялись. Они хлестали плетьми, пытаясь достать Аннабет, которая размахивала ножом и кричала по-древнегречески, чтобы они не приближались. Гроувер швырялся в них банками.
Я посмотрел на открытую дверь. Путь был свободен, но я не мог бросить друзей. И я снял кепку-невидимку.
– Эй!
Фурии обернулись, оскалив желтые клыки, и бегство вдруг показалось мне отличной мыслью. Миссис Доддз медленно пошла по проходу, совсем как в классе, когда несла мне контрольную с очередной двойкой. Когда она хлестала плетью, на потрепанной коже вспыхивали языки пламени.
С обеих сторон поспевали две ее уродины-сестрички, которые, прыгая по спинкам сидений, подбирались ко мне как гигантские мерзкие ящерицы.
– Персей Джексон, – проговорила миссис Доддз, и акцент у нее был явно более южный, чем тот, с которым говорят в Джорджии. – Ты оскорбил богов. Ты умрешь.
– Училкой ты мне больше нравилась, – заметил я.
Она зарычала.
Аннабет и Гроувер потихоньку крались за фуриями, пытаясь улучить удобный момент.
Я вытащил из кармана ручку и снял колпачок. Анаклузмос вытянулся в сверкающий обоюдоострый меч.
Фурии замешкались.
Миссис Доддз уже встречалась с Анаклузмосом, и ей вовсе не хотелось переживать это снова.
– Сдавайся, – прошипела она. – И избежишь вечных мук.
– Зря стараешься, – ответил я.
– Перси, осторожно! – крикнула Аннабет.
Миссис Доддз взмахнула плетью – и та обвилась вокруг моей руки с мечом, в то время как остальные фурии бросились на меня.
Мне показалось, что руку сковало раскаленное железо, но я умудрился не выронить Анаклузмос. Фурии слева я врезал рукоятью, и она отлетела на сиденье. Тогда я повернулся и полоснул фурию справа. Едва лезвие коснулось ее шеи, она завизжала и рассыпалась в прах. Аннабет применила к миссис Доддз борцовский захват и рванула ее назад, а Гроувер сорвал плеть с моей руки.
– Ай! – завопил он. – Ай! Жжет! Жжет!
Фурия, которую я отшвырнул, снова ринулась ко мне с когтями наготове, но я взмахнул Анаклузмосом и выпотрошил ее как пиньяту.
Миссис Доддз пыталась стряхнуть Аннабет со спины. Фурия пиналась, царапалась, шипела и кусалась, но Аннабет не сдавалась, пока Гроувер не связал ноги миссис Доддз ее же плетью. Наконец они повалили ее на спину в проход. Миссис Доддз пыталась подняться, но ей негде было расправить кожистые крылья, и она все время падала.
– Зевс тебя уничтожит! – пригрозила она. – А Аиду достанется твоя душа!
– Braccas meas vescimini!  – крикнул я.
Уж не знаю, с чего я заговорил по-латыни. По-моему, это значит «Сожри мои штаны!».
Автобус содрогнулся от удара грома. У меня на затылке волосы встали дыбом.
– Наружу! – заорала мне Аннабет. – Быстро!
Уговаривать меня не пришлось.
Выскочив из автобуса, мы увидели остальных пассажиров, которые растерянно бродили вокруг, ругались с водителем, а некоторые бегали по кругу, вопя: «Мы умрем!»
Турист в гавайской рубашке с фотоаппаратом щелкнул меня до того, как я успел убрать меч.
– Наши сумки! – вспомнил Гроувер. – Мы оставили…
БУУУУМ! 
Окна автобуса полопались, и пассажиры бросились врассыпную. Молния оставила в крыше огромную дыру, но, судя по злобному вою, миссис Доддз еще была жива.
– Бежим! – сказала Аннабет. – Она зовет подкрепление! Нужно отсюда убираться!
Мы бросились в лес. Дождь шел стеной. Позади нас полыхал автобус, а впереди была только темнота.

Глава одиннадцатая
Мы наведываемся в магазин садовых гномов

Иногда знать, что греческие боги существуют, даже неплохо – ведь на них всегда можно свалить вину, если что-то пошло не так. Например, если ты под проливным дождем пытаешься убраться подальше от автобуса, в котором на тебя напали жуткие твари и в который жахнула молния, обычный человек подумает, что ему дико не повезло, но ты-то знаешь: просто какое-то божество очень хочет испортить тебе день.
Итак, мы с Аннабет и Гроувером пробирались сквозь лес вдоль берега в Нью-Джерси, ночное небо позади нас освещали желтые огни Нью-Йорка, а в носу свербело от речной вони Гудзона.
Гроувер дрожал и стонал, его большие козлиные глаза были полны ужаса, а зрачки превратились в щелки:
– Милостивые! Все три сразу!
Я и сам еще не успел оправиться от шока. Звон лопнувших автобусных окон все еще стоял у меня в ушах. Но Аннабет тащила нас вперед, приговаривая:
– Пошли! Чем дальше мы уйдем, тем лучше.
– Там остались все наши деньги, – напомнил я. – Еда и одежда. Вообще всё.
– Ну, может, если бы ты не стал ввязываться в драку…
– А что мне было делать? Смотреть, как вас убивают?
– Меня не нужно защищать, Перси. Ничего бы со мной не случилось.
– Нарезали бы тебя, как хлебушек на бутерброды, – вмешался Гроувер. – А так ничего.
– Заткнись, козлоногий, – огрызнулась Аннабет.
Гроувер снова застонал:
– Жестянки… целый мешок жестянок!
Меся слякоть ногами, мы продирались сквозь запутанные ветки и стволы, от которых несло мокрым бельем.
Пару минут спустя ко мне подошла Аннабет.
– Слушай, я… – она не договорила. – В общем, спасибо, что вернулся за нами. Это было очень смело.
– Мы ведь команда.
Она помолчала еще немного.
– Просто если бы ты погиб… конечно, тебе бы пришлось несладко, но еще это значило бы, что квесту конец. А для меня это, возможно, единственный шанс увидеть реальный мир.
Гроза наконец утихла. Свет города позади потускнел, и мы оказались практически в полной темноте. Я почти не видел Аннабет, только ее светлые волосы белели во мраке.
– Ты с семи лет не покидала Лагеря полукровок? – спросил я.
– Да… была только на небольших экскурсиях. Мой папа…
– …преподаватель истории?
– Ага. Дома у меня жить не получилось. Нет, конечно, Лагерь полукровок – тоже мой дом. – Она говорила так торопливо, словно боялась, что кто-то ее остановит. – В лагере ты только и делаешь, что тренируешься. И это здорово – но монстры-то в реальном мире. И только здесь можно понять, стоишь ли ты чего-нибудь.
Не знай я ее так хорошо, решил бы, что в ее голосе звучит сомнение.
– Ну, с ножом ты отлично управляешься, – сказал я.
– Правда?
– Как по мне, те, кто может вот так оседлать фурию, – вполне ничего.
Лица ее было не видно, но мне показалось, что она улыбнулась.
– Знаешь, – начала она, – наверное, стоит тебе рассказать… Там, в автобусе, кое-что странное…
Ее прервали пронзительные звуки «туу-туу-туу», такие жалобные, как будто кто-то истязал сову.
– Эй, моя свирель все еще играет! – воскликнул Гроувер. – Вот бы еще вспомнить мелодию для поиска пути – и мы выбрались бы из леса!
Он сыграл пару нот, правда, выходило у него что-то, подозрительно похожее на песни Хилари Дафф.
Вместо того чтобы выйти на верный путь, я тут же врезался в дерево и заработал себе приличную шишку на голове.
Очередная суперсила, которой я не владел : инфракрасное зрение. Можно добавить в список.
Еще милю пришлось идти спотыкаясь, ругаясь и страдая, но потом впереди забрезжил свет: это были огни неоновой вывески. Запахло едой. Чем-то жареным, жирным и потрясающим. Я вдруг понял, что не ел ничего «вредного» с тех пор, как впервые оказался на Холме полукровок: в лагере мы питались виноградом, хлебом, сыром и самым постным на свете жареным мясом, которое готовили нимфы. Кое-кому просто необходим был двойной чизбургер.
Наконец мы вышли из леса на пустынную двухполосную дорогу. На противоположной стороне мы увидели закрытую заправку, побитый жизнью билборд с рекламой фильма 1990-х годов и единственное открытое заведение с той самой неоновой вывеской. Вот откуда так вкусно пахло.
Вопреки моим ожиданиям, это был не фастфуд, а один из странных придорожных магазинчиков с сувенирами, где продают садовые фигуры фламинго, деревянных индейцев, медведей-гризли, сделанных из цемента, и тому подобные штуки. Здание магазина оказалось длинным низким складом, окруженным бесчисленными статуями. Прочитать неоновую вывеску над входом я не мог, потому что если для моей дислексии и есть что-то хуже текста на английском, так это текст, написанный на английском красным светящимся курсивом.
Я смог разобрать что-то вроде «МАЗАИГН СОВАДХЫ ВОГНОМ ТЕШТУКИ МЭ».
– Что там написано? – спросил я.
– Не знаю, – ответила Аннабет.
Она так любила читать, что я совсем забыл, что у нее тоже дислексия.
Гроувер перевел:
– «Магазин садовых гномов тетушки Эм».
По обе стороны от входа, подтверждая сказанное на вывеске, стояли два садовых гнома из цемента: уродливые бородатые коротышки, они улыбались, подняв руки в приветственном жесте, словно позируя для фотографии.
Следуя за запахом гамбургеров, я перешел через дорогу.
– Эй… – запротестовал Гроувер.
– В магазине горит свет, – сказала Аннабет. – Может быть, он работает.
– Буфет, – мечтательно проговорил я.
– Буфет, – согласилась она.
– Вы совсем чокнулись?! – возмутился Гроувер. – Это место какое-то подозрительное.
Мы пропустили его слова мимо ушей.
Перед магазином расстилался настоящий лес из статуй: здесь были животные, дети и даже сатир, играющий на свирели, – все сделанные из цемента. При виде последнего Гроувер задрожал.
– Мее-е-е!  – проблеял он. – Совсем как мой дядя Фердинанд!
Мы остановились перед дверью склада.
– Не стучи, – взмолился Гроувер. – Я чую монстров.
– У тебя нос забит вонью фурий, – возразила Аннабет. – Я чувствую только запах бургеров. А ты разве не голодный?
– Мясо, – с презрением фыркнул Гроувер. – Я вегетарианец.
– Ты ведь ешь энчилады с сыром и алюминиевые банки, – напомнил я.
– Это всё овощи. Да ладно вам, ребята. Давайте уйдем. Эти статуи… они на меня смотрят.
Дверь со скрипом открылась, и мы увидели высокую женщину с Ближнего Востока – по крайней мере мне показалось, что она с Ближнего Востока, из-за длинного черного платья, которое оставляло открытыми только кисти ее рук, и вуали, полностью скрывающей ее лицо. За черной сетчатой тканью сверкали ее глаза, но больше ничего разглядеть было невозможно. У нее были старушечьи руки кофейного цвета, правда, довольно изящные и с красивым маникюром, и я решил, что в молодости эта бабулька была хороша собой.
Акцент у нее тоже был похож на ближневосточный. Она сказала:
– Дети не должны гулять одни в столь поздний час. Где ваши родители?
– Они… э-э… – начала Аннабет.
– Мы сироты, – ответил я.
– Сироты? – переспросила женщина. В ее устах это слово прозвучало непривычно. – Ах, милые! Неужели?!
– Мы отстали от бродячего цирка, – продолжал я. – Мы там работаем. Шпрехшталмейстер сказал, что, если мы отстанем, он встретит нас на заправке, но, наверное, забыл. А может быть, он имел в виду другую заправку. В общем, мы заблудились. У вас тут пахнет едой.
– Ах, милые мои! – воскликнула женщина. – Заходите, бедняжки. Я тетушка Эм. Идите в самый конец, там кафе.
Поблагодарив ее, мы вошли внутрь.
– Бродячий цирк? – шепнула мне Аннабет.
– Всегда нужна стратегия, ведь так?
– У тебя водоросли вместо мозгов.
Внутри склада оказалось еще больше статуй: люди в разных позах, в разной одежде и с разным выражением лиц. У меня промелькнула мысль, что сад должен быть внушительных размеров, чтобы разместить в нем хотя бы одну такую статую, так как все они были выполнены в полный рост. Но в основном я думал о еде.
Давай скажи, что я идиот, раз пошел в магазин странной тетки просто потому, что проголодался, – но иногда я действительно делаю что-то не подумав. И знал бы ты, как пахли бургеры тетушки Эм! Этот запах действовал как веселящий газ у дантиста: ни о чем другом ты просто не мог думать. Я почти не обращал внимания на то, как поскуливал Гроувер, на статуи, которые, казалось, провожали меня взглядом, и на то, что тетушка Эм заперла за нами дверь.
Мне хотелось поскорее добраться до кафе. И действительно, в дальнем конце склада оказалась стойка с фастфудом, грилем, газировкой, крендельками и сыром для начос. Здесь было все, чего можно пожелать, а рядом стояло несколько легких железных столиков.
– Прошу, садитесь, – сказала тетушка Эм.
– Потрясно, – восхитился я.
– Хм, – нерешительно проговорил Гроувер, – у нас нет денег, мэм.
Я уже хотел дать ему тычка под ребро, но тетушка Эм сказала:
– Нет-нет, детки. Не надо денег. Это же особый случай, да? Я хочу угостить таких милых сироток.
– Спасибо, мэм, – поблагодарила ее Аннабет.
Тетушка Эм замерла, как будто Аннабет сделала что-то не так, но через миг снова пришла в себя, и я решил, что мне просто показалось.
– Все в порядке, Аннабет, – ответила она. – У тебя такие красивые серые глаза, дитя.
Только позже я удивился, откуда она знала имя Аннабет, мы ведь так и не представились.
Хозяйка исчезла за стойкой и начала готовить. Мы не успели оглянуться, как она принесла пластмассовые подносы, на которых громоздились двойные чизбургеры, ванильные молочные коктейли и огромные порции картошки фри.
Я набросился на бургер с таким рвением, что чуть не забыл, как дышать.
Аннабет пила коктейль.
Гроувер ковырялся в картошке фри и поглядывал на бумажную подложку на подносе, которая, видимо, казалась ему аппетитной, но, судя по всему, он так и не успокоился и не мог проглотить ни кусочка.
– Что это шипит? – спросил он.
Я прислушался, но ничего не услышал. Аннабет покачала головой.
– Шипит? – переспросила тетушка Эм. – Должно быть, масло во фритюрнице. У тебя чуткий слух, Гроувер.
– Я пью витамины. Для слуха.
– Замечательно, – сказала она. – Прошу, не волнуйся.
Сама тетушка Эм ничего не ела. Она не снимала вуаль, даже когда готовила, и теперь продолжала сидеть в ней, подавшись вперед и переплетя пальцы, и наблюдала, как мы едим. Было немного неуютно оттого, что тебя разглядывает кто-то, чьего лица ты не видишь, но теперь я был сыт, меня стало клонить в сон, и я подумал, что в качестве благодарности нужно хотя бы немного пообщаться с нашей хозяйкой.
– Значит, вы продаете гномов, – начал я, стараясь показать, что мне это и правда интересно.
– О да, – сказала тетушка Эм. – И животных. И людей. Всё для сада. Индивидуальные заказы. Скульптуры, знаете ли, пользуются большим спросом.
– И много ли у вас покупателей?
– Ну, не то чтобы. С тех пор как построили автостраду… машины редко сюда сворачивают. Я ценю каждого клиента.
По шее у меня пробежали мурашки, будто кто-то смотрел на меня сзади. Я оглянулся, но увидел только статую девочки с пасхальной корзинкой в руках. Корзинка была сделана великолепно: редко встретишь садовую скульптуру такой тонкой работы. Но с лицом девочки было что-то не так. На нем читался испуг – нет, даже ужас.
– Ах, – печально вздохнула тетушка Эм. – Ты заметил мои не самые удачные творения. Они испорчены. И не продаются. Лица – это самое сложное. Всегда.
– Вы сами делаете эти статуи? – спросил я.
– О да. Когда-то две мои сестры помогали мне с бизнесом, но их больше нет: тетушка Эм осталась совсем одна. У меня есть только статуи. Поэтому-то я их и делаю. С ними не так одиноко. – В ее голосе звучала такая искренняя и глубокая печаль, что мне стало ее жалко.
Аннабет перестала есть. Она подалась вперед и спросила:
– Две сестры?
– Это страшная история, – сказала тетушка Эм. – Не для детских ушей. Понимаешь, Аннабет, одна злая женщина позавидовала мне. Это было давным-давно, когда я была молода. У меня был… ну, знаешь, парень, и эта злая женщина решила нас разлучить. Она учинила нечто ужасное. Мои сестры не бросили меня. Они несли вместе со мной мое тяжкое бремя, пока могли, но в конце концов скончались. Угасли. Выжила только я – но какой ценой! Какой ценой!
Я не совсем понимал, о чем она говорит, но мне было ее жаль. Мои веки становились все тяжелее, после еды хотелось поспать. Бедная старушка. Кто мог обидеть такую милую женщину?
– Перси, – встряхнула меня Аннабет. – Наверное, нам пора. Шпрехшталмейстер нас ждет, помнишь?
Тон у нее был взволнованный. Я не понимал почему. Гроувер жевал вощеную бумагу с подноса, но если тетушке Эм и показалось это странным, виду она не подала.
– Такие красивые серые глаза, – снова сказала тетушка Эм Аннабет. – О да, давно я не видала таких серых глаз. – Она протянула руку, будто хотела погладить Аннабет по щеке, но та резко вскочила:
– Нам и правда пора.
– Да! – Гроувер проглотил свою бумажку и тоже встал. – Шпрехшталмейстер ждет! Точно!
Мне не хотелось уходить. Я был сыт и доволен. Тетушка Эм была такой славной. Мне хотелось побыть у нее в гостях еще немного.
– Прошу, милые, – взмолилась тетушка Эм. – Я так редко вижу детей. Прежде чем уйти, может быть, вы согласитесь мне позировать?
– Позировать? – опасливо спросила Аннабет.
– Для фотографии. А я по ней сделаю статуи. Понимаете, дети очень популярны. Все любят детишек.
Аннабет потопталась на месте:
– Боюсь, мы не можем, мэм. Пойдем, Перси…
– Ну конечно можем, – сказал я. Меня взбесило, что Аннабет раскомандовалась и нагрубила старушке, которая только что бесплатно нас накормила. – Просто сфотографируемся, Аннабет. Что здесь плохого?
– Да, Аннабет, – промурлыкала женщина. – Ничего плохого.
Я видел, что Аннабет недовольна, но она позволила тетушке Эм вывести нас обратно в сад со статуями.
Тетушка Эм указала нам на скамейку рядом с каменным сатиром.
– Так, – сказала она. – Нужно только правильно вас рассадить. Думаю, юная леди в середину, а молодые люди по бокам.
– Тут маловато света для фотографии, – заметил я.
– Ничего, хватит, – отмахнулась тетушка Эм. – Мы же с вами друг друга видим?
– А где ваш фотоаппарат? – спросил Гроувер.
Тетушка Эм сделала шаг назад, словно любуясь композицией.
– Так, самое сложное – лица. Улыбнитесь, пожалуйста. И пошире.
Гроувер взглянул на каменного сатира и пробормотал:
– Прямо копия дяди Фердинанда.
– Гроувер, – одернула его тетушка Эм, – смотри на меня, милый.
В руках у нее по-прежнему не было фотоаппарата.
– Перси… – позвала Аннабет.
Чутье подсказывало мне, что надо послушаться Аннабет, но приходилось бороться с сонливостью, от вкусной еды и сладкого голоса старушки меня разморило, и двигаться совсем не хотелось.
– Еще минутку, – сказала тетушка Эм. – Понимаете, в этой проклятой вуали мне вас плохо видно…
– Перси, что-то не так, – настаивала Аннабет.
– Не так? – переспросила тетушка Эм, разматывая покрывало. – Все в порядке, милая. У меня сегодня такая благородная компания. Что может быть не так?
– Это и есть дядя Фердинанд! – ахнул Гроувер.
– Отвернись от нее! – закричала Аннабет.
Она натянула бейсболку «Янкиз» на голову и исчезла. Невидимые руки тут же столкнули нас с Гроувером со скамейки.
Я оказался на земле и увидел перед собой ноги тетушки Эм в сандалиях. А потом услышал, как Гроувер и Аннабет бегут в разные стороны. Но сам от растерянности не мог пошевелиться.
И тут сверху раздался странный резкий звук. Я поднял глаза на руки тетушки Эм, которые теперь были узловатыми, бородавчатыми и с острыми бронзовыми когтями вместо ногтей. Я едва не посмотрел выше, но откуда-то слева раздался крик Аннабет:
– Нет! Не смей!
Снова странный звук – как будто надо мной шипели крохотные змейки… прямо там, где должна быть голова тетушки Эм.
– Беги! – проблеял Гроувер.
Я услышал, как он мчится по гравию, командуя летучим кроссовкам: «Maia!» 
Я не мог пошевелиться. Я неотрывно смотрел на кривые когти тетушки Эм и старался сбросить сонные чары старушки.
– Будет жаль уничтожить такое красивое юное лицо, – ласково проговорила она. – Останься со мной, Перси. Тебе нужно лишь поднять глаза.
Я поборол желание подчиниться. Вместо этого я посмотрел в сторону и заметил стеклянный шар, какие люди ставят в саду для красоты. В оранжевом стекле отражалась темная фигура тетушки Эм; вуали на ней больше не было, зато стало видно ее лицо – мерцающий бледный круг. Ее волосы шевелились и извивались как змеи.
Тетушка Эм.
Тетушка «М».
Как я мог быть таким тупицей?!
Думай, велел я себе. Как Медуза умерла в мифе?
Но думать я не мог. Каким-то образом я вспомнил, что в мифе мой тезка Персей напал на Медузу, когда она спала. Но сейчас она спать не собиралась. Ей ничего не стоило вцепиться когтями мне в лицо и разодрать его.
– Сероглазая сделала это со мной, Перси, – сказала Медуза, и голос ничем не выдавал в ней монстра. Он звал меня посмотреть наверх и посочувствовать бедной бабуле. – Мать Аннабет, проклятая Афина, превратила меня, красавицу, в это.
– Не слушай ее! – прокричала Аннабет откуда-то из-за статуй. – Беги, Перси!
– Тихо! – рявкнула Медуза. А потом снова замурлыкала: – Ты сам понимаешь, почему я должна уничтожить девчонку, Перси. Она дочь моего врага. Я сотру ее статую в порошок. Но тебе, милый Перси, не нужно страдать.
– Нет, – пробормотал я и попытался пошевелить ногами.
– Ты и правда хочешь помочь богам? – спросила Медуза. – Ты понимаешь, что ждет тебя в этом безрассудном квесте, Перси? Что случится, если ты доберешься до Подземного мира? Не будь пешкой в игре олимпийцев, милый. Быть статуей куда лучше. Меньше боли. Меньше боли.
– Перси!
Я услышал позади странный гул, будто ко мне пикировала колибри весом две сотни фунтов.
– Пригнись! – завопил Гроувер.
Я обернулся и увидел в ночном небе фигуру в кроссовках, машущих крылышками, – это был Гроувер, вооруженный веткой размером с бейсбольную биту. Глаза у него были зажмурены, а голова моталась из стороны в сторону. Ориентировался он только по слуху и нюху.
– Пригнись! – крикнул он снова. – Я ее достану!
Тут ко мне вернулась способность действовать. Зная Гроувера, я был уверен, что он промахнется мимо Медузы и врежется в меня. Я бросился в сторону.
Шмяк! 
Сначала я подумал, что это Гроувер врезался в дерево. Но потом услышал яростный вопль Медузы.
– Жалкий сатир! – прорычала она. – Ты пополнишь мою коллекцию!
– Это тебе за дядю Фердинанда! – крикнул в ответ Гроувер.
Я заковылял прочь и спрятался среди статуй, пока Гроувер взмывал в небо, готовясь к новой атаке.
Хрясь! 
– Проклятье! – взвыла Медуза, волосы которой шипели и плевались ядом.
Совсем рядом раздался голос Аннабет:
– Перси!
Я подпрыгнул так высоко, что чуть не перескочил через садового гнома.
– Мамочки! Не делай так!
Аннабет сняла бейсболку и стала видимой:
– Ты должен отрубить ей голову.
– Чего?! С ума сошла?! Нужно выбираться отсюда.
– Медуза опасна. Она на стороне зла. Я бы сама ее прикончила, но… – Аннабет замолчала, как будто слова давались ей с трудом. – Но у тебя оружие лучше. Да мне к ней и не подобраться. Она разорвет меня на кусочки из-за мамы. А ты… у тебя есть шанс.
– Что? Я не могу…
– Слушай, ты что, хочешь, чтобы она и дальше превращала невинных людей в статуи?
Она указала на статую влюбленных: мужчина и женщина стояли обнявшись. Сила чудовища превратила их в камень.
Аннабет взяла с ближайшего постамента зеленый стеклянный шар.
– Отполированный щит был бы лучше. – Она критически осмотрела шар. – Изогнутая форма будет давать искажения. Размер изображения не будет соответствовать действительности в силу…
– Ты можешь говорить по-английски, а?
– Я это и делаю! – Она бросила мне шар. – Просто смотри на ее отражение в стекле. И ни за что  не поднимай глаза прямо на нее.
– Эй, ребята! – крикнул Гроувер откуда-то сверху. – По-моему, я ее вырубил.
– Рррррраааа!
– А может, и нет, – поправился Гроувер и стал разгоняться для нового удара с веткой наготове.
– Быстрее! – сказала Аннабет. – Нюх у Гроувера что надо, но рано или поздно он рухнет.
Я достал ручку и снял с нее колпачок. Она вытянулась и превратилась в бронзовый Анаклузмос. Ориентируясь на шипение, исходившее от волос Медузы, я двинулся вперед.
Я не спускал глаз с шара, чтобы смотреть только на отражение Медузы, а не на нее саму. И наконец в зеленом стекле я ее увидел.
Гроувер уже летел к ней с битой, но на этот раз он спустился слишком близко. Медуза схватилась за ветку и швырнула его прямо в лапы каменному медведю-гризли, куда он рухнул с жалобным «Ай!».
Я пошел к ней, что было непросто с мечом и шаром в руках. Если бы она решила напасть, защищаться мне было бы трудно.
Но она позволила мне подойти: на двадцать футов, на десять.
Теперь я смог разглядеть в стекле ее лицо. Наверняка на самом деле оно не было настолько  уродливым. Видимо, изогнутая поверхность шара искажала его, делая страшнее.
– Ты же не обидишь старую женщину, Перси, – проворковала она. – Я знаю, что не обидишь.
Я замешкался, завороженный отражением ее лица: эти глаза, казалось, прожигали зеленое стекло, и сила покидала мои руки.
Гроувер, еще не отлепившийся от каменного гризли, простонал:
– Перси, не слушай ее!
– Поздно! – гаркнула Медуза.
И бросилась на меня, выставив вперед когти.
Я взмахнул мечом. Раздался тошнотворный резкий звук, а потом шум, словно ветер уносит песок из пещеры, – так рассыпаются в прах монстры.
Что-то упало на землю у моих ног. Усилием воли я заставил себя отвернуться.
Какая-то теплая липкая жидкость просочилась сквозь мои ботинки, шнурки которых кусали умирающие змейки.
– Ой, фу! – скривился Гроувер. Глаза у него были по-прежнему закрыты, но, видимо, он услышал хлюпанье и шипение. – Гадость!
Глядя в небо, ко мне подошла Аннабет. В руках у нее была черная вуаль Медузы.
– Не двигайся, – велела она.
Очень-очень осторожно, не глядя вниз, она присела, завернула голову монстра в черную ткань и поднялась. Из головы все еще сочилась зеленая жидкость.
– Ты как? – дрожащим голосом спросила она.
– Нормально, – ответил я, хотя двойной чизбургер так и просился наружу. – Почему… почему голова не рассыпалась?
– Когда ты отрубил ее, она стала военным трофеем, – сказала она. – Как рог Минотавра. Только не разворачивай ее. Она по-прежнему может превратить тебя в камень.
Гроувер со стонами слез со статуи гризли. На лбу у него была большая шишка. Зеленая растаманская шапочка повисла на одном из рожек, а фальшивые ноги слетели с копыт. Волшебные кроссовки бесцельно порхали у него над головой.
– Красный барон, – сказал я. – Отличная работа, дружище.
Он смущенно улыбнулся:
– Правда, мне не очень понравилось. Нет, колошматить ее палкой было здорово. А вот влететь в каменного медведя так себе радость.
Он поймал летучие кроссовки. Я превратил меч обратно в ручку. И все вместе мы поковыляли назад, к складу.
За стойкой в кафе мы нашли несколько полиэтиленовых пакетов, понадежней упаковали голову Медузы, водрузили ее на стол, за которым еще недавно ужинали, и молча уселись вокруг, слишком измотанные, чтобы о чем-то говорить.
Наконец я сказал:
– Значит, за этого монстра надо благодарить Афину?
Аннабет бросила на меня сердитый взгляд:
– Да нет, вообще-то твоего папочку. Ты разве не помнишь? Медуза была девушкой Посейдона. Они назначили свидание в храме моей матери. Вот почему Афина превратила ее в монстра. Медуза и две ее сестры, с помощью которых она проникла в храм, стали тремя горгонами. Поэтому меня Медуза хотела разорвать на кусочки, а из тебя сделать статую. Она все еще сохнет по твоему отцу. Наверное, ты ей его напомнил.
У меня загорелись щеки:
– Ах, значит, теперь это я  виноват, что мы встретили Медузу?
Аннабет выпрямилась.
– «Просто сфотографируемся, Аннабет. Что здесь плохого?» – передразнила она меня, хотя вышло не очень похоже.
– Забей, – сказал я. – С тобой невозможно разговаривать.
– Ты невыносим.
– А ты…
– Эй! – вмешался Гроувер. – У меня из-за вас мигрень начинается, а у сатиров не бывает  мигрени! Что будем делать с ее головой?
Я посмотрел на сверток. Из дыры в полиэтилене высунулась змейка. На пакете была напечатана надпись «БОЛЬШОЕ СПАСИБО!».
Меня распирало от злости. Я сердился не только на Аннабет и ее маму, но и на всех богов – за этот квест, за взрыв автобуса, за то, что, покинув лагерь, в первый же день мы были вынуждены выстоять в двух жутких схватках. Если так пойдет и дальше, нам ни за что не добраться до Лос-Анджелеса живыми, тем более до летнего солнцестояния.
Как там сказала Медуза?
«Не будь пешкой в игре олимпийцев, милый. Быть статуей куда лучше». 
Я встал:
– Сейчас вернусь.
– Перси! – крикнула мне вслед Аннабет. – Что ты…
Потратив некоторое время на поиски, я наконец нашел кабинет Медузы. В ее бухгалтерской книге были записаны все продажи за последние полгода, все отправленные в Подземный мир товары, предназначенные для украшения сада Аида и Персефоны. На одном из счетов был указан адрес Подземного мира: «Студия звукозаписи DOA, Западный Голливуд, Калифорния». Я сложил счет и засунул его в карман.
В кассе обнаружилось двадцать долларов, несколько золотых драхм и пара упаковочных бланков ночной экспресс-доставки Гермеса, с небольшим кожаным кармашком для монет на каждом. Через пару минут я отыскал в кабинете коробку подходящего размера.
Вернувшись к столу, я упаковал голову Медузы и заполнил бланк:

Богам 
Гора Олимп 
600-й этаж 
Эмпайр-стейт-билдинг 
Нью-Йорк, штат Нью-Йорк 

С наилучшими пожеланиями 
ПЕРСИ ДЖЕКСОН 

– Им это не понравится, – предупредил Гроувер. – Они решат, что ты нахал.
Я положил несколько золотых драхм в кармашек. Стоило мне его закрыть – раздался звук кассового аппарата. Посылка поднялась над столом и исчезла со звуком «хлоп!».
– А я и есть нахал, – сказал я и посмотрел на Аннабет, ожидая упрека.
Но я ошибся. Она, похоже, смирилась с тем фактом, что мой главный талант – действовать богам на нервы.
– Ладно, – пробормотала она. – Нам нужен новый план.

Глава двенадцатая
Нам помогает пудель

Ночь выдалась не из лучших.
Мы устроились на ночлег в лесу, ярдах в ста от главной дороги, на болотистой поляне, где, судя по всему, устраивала гулянки местная молодежь. На земле валялись сплющенные банки из-под газировки и бумажные обертки.
Мы прихватили с собой еды и одеял из запасов тетушки Эм, но не решились развести костер, чтобы просушить вымокшую одежду. Нам хватило на сегодня веселых встреч с фуриями и Медузой, и привлекать внимание кого-то еще мы не хотели.
Спать мы решили по очереди. Я вызвался нести вахту первым.
Аннабет свернулась калачиком на одеялах и засопела, едва ее голова коснулась земли. Гроувер взлетел на крылатых кроссовках на нижнюю ветку дерева, прислонился спиной к стволу и поднял глаза к небу.
– Давай спи, – сказал я ему. – Если что-то случится, я тебя разбужу.
Он кивнул, но глаза не закрыл:
– Мне грустно, Перси.
– Почему? Жалеешь, что вписался в наш дурацкий квест?
– Нет. Вот от этого  мне грустно. – Он указал на мусор. – И на небо смотреть грустно. Даже звезд не видно. Небо перестало быть чистым. Для сатиров сейчас ужасные времена.
– А, ну да. Логично, что ты «зеленый».
Он взглянул на меня:
– Людям нет дела до природы. Твои собратья засоряют мир так быстро… да, в общем, ладно. Что толку читать нотации человеку. Если все будет так продолжаться, я никогда не найду Пана.
– Пам? Это масло такое?
– Пан! – возмущенно сказал он. – П-А-Н. Великий бог Пан! Зачем, думаешь, мне лицензия искателя?
На поляне поднялся странный ветер, на время отогнавший вонь мусора и перегноя. Он принес с собой запахи ягод, цветов и чистой дождевой воды – всего, чем когда-то наверняка был богат этот лес. И вдруг на меня нахлынула грусть по временам, которых я никогда не знал.
– Расскажи мне о поиске, – попросил я.
Гроувер опасливо посмотрел на меня, словно ожидая насмешки.
– Бог дикой природы исчез две тысячи лет назад, – сказал он. – Один моряк, проплывавший мимо Эфеса, слышал загадочный голос с берега: «Передай им, что великий бог Пан мертв!» Услышав об этом, люди поверили – и с тех пор они разоряют владения Пана. Но Пан был владыкой и примером для нас, сатиров. Он защищал нас и дикую природу. Мы отказываемся верить, что он мертв. Храбрейшие сатиры в каждом поколении посвящают свою жизнь поискам Пана. Они ищут по всей земле, в самых диких местах, надеясь отыскать его убежище и разбудить его.
– И ты хочешь стать таким искателем.
– Это мечта всей моей жизни, – ответил он. – Мой отец был искателем. И мой дядя Фердинанд… та статуя в саду…
– Да, точно, прости.
Гроувер покачал головой:
– Дядя Фердинанд знал, на что идет. И мой отец тоже. Но со мной будет иначе. Я стану первым искателем, который вернется живым.
– Погоди-ка… первым? 
Гроувер достал из кармана свирель.
– Еще ни один искатель не вернулся назад. Они все ушли и исчезли. И никто больше не видел их живыми.
– И за две тысячи лет ни один не вернулся?
– Нет.
– А твой папа? Ты не знаешь, что с ним случилось?
– Нет.
– И ты все равно хочешь это сделать? – изумился я. – Ты и правда думаешь, что сумеешь найти Пана?
– Я должен в это верить, Перси. Каждый искатель верит. Только это не дает нам отчаяться при виде того, что люди сотворили с миром. Я должен верить, что Пан однажды проснется.
Я смотрел на рыжую дымку в небе и недоумевал, как Гроувер может мечтать о чем-то столь безнадежном. Хотя разве я сам лучше?
– Как нам попасть в Подземный мир? – спросил я. – Как нам тягаться с богом?
– Не знаю, – признался он. – Но пока ты был в кабинете Медузы, Аннабет мне сказала…
– Ах да, я и забыл. У Аннабет всегда есть план.
– Не будь к ней так строг, Перси. Ей нелегко пришлось, но она хороший человек. В конце концов, она простила меня… – он не договорил.
– Ты о чем? – спросил я. – За что простила?
Вдруг Гроуверу прямо-таки приспичило поиграть на свирели.
– Постой-ка, – прервал его я. – Первый раз ты был хранителем пять лет назад. Аннабет провела в лагере пять лет. Неужто она… и твое первое задание, которое закончилось трагически…
– Я не могу об этом говорить, – перебил меня Гроувер, и по тому, как дрожала его нижняя губа, я понял, что он готов заплакать. – Но там, у Медузы, мы с Аннабет решили, что этот квест какой-то странный. Что-то здесь не так.
– Ну еще бы. Меня обвинили в краже жезла, который спер Аид.
– Я не об этом, – сказал Гроувер. – Фур… то есть Милостивые были просто препятствием. Как и миссис Доддз в Академии Йэнси… Почему она так долго ждала и не нападала на тебя? И в автобусе они были не такими агрессивными, как могли быть.
– Мне они показались очень даже агрессивными.
Гроувер покачал головой:
– Они всё спрашивали: «Где это? Где?»
– Они искали меня, – напомнил я.
– Возможно… но мы с Аннабет думаем, что они искали не человека. Они кричали: «Где это?» Как будто о предмете.
– Чушь какая-то.
– Знаю. Но если мы чего-то не понимаем в этом квесте, а на поиск великой молнии остается всего девять дней… – Он посмотрел на меня так, будто ждал ответов, которых у меня не было.
Я подумал о словах Медузы: боги используют меня. Похоже, впереди меня ждало кое-что похуже обращения в камень.
– Я не был честен с тобой, – сказал я Гроуверу. – Мне плевать на великую молнию. Я согласился отправиться в Подземный мир, только чтобы вернуть маму.
Гроувер тихонько наиграл пару нот на свирели.
– Я знаю, Перси. Но ты уверен, что причина только в этом?
– Помогать отцу я не собираюсь. Ему нет дела до меня – а мне до него.
Гроувер посмотрел на меня с дерева:
– Слушай, Перси, я, конечно, не такой умный, как Аннабет. И не такой храбрый, как ты. Но я неплохо распознаю эмоции. Ты рад, что твой папа жив. Тебе приятно, что он признал тебя, и в душе тебе хочется сделать так, чтобы он тобой гордился. Поэтому ты отправил голову Медузы на Олимп. Ты хотел, чтобы он знал, что ты сделал.
– Да ладно? Может, у сатиров эмоции не такие, как у людей? Потому что ты ошибся. Плевать мне, что он думает.
Гроувер подтянул ноги на ветку:
– Хорошо, Перси. Как скажешь.
– К тому же пока мне нечем хвастаться. Не успели мы выехать из Нью-Йорка, как застряли здесь без денег и без транспорта.
Гроувер смотрел в ночное небо, словно размышляя над этой проблемой.
– Давай лучше я подежурю первым? А ты поспи.
Я хотел возразить, но он начал играть Моцарта. Музыка была такой тихой и приятной, что у меня защипало в глазах, и мне пришлось отвернуться. Еще несколько тактов концерта для фортепиано № 12 – и я уже спал.
Во сне я стоял в темной пещере перед зияющим колодцем. Вокруг меня роились серые прозрачные создания. Откуда-то я знал, что эти шепчущие клочья дыма – души мертвых. Они цеплялись за мою одежду, тянули меня назад, но меня влекло вперед, к самому краю расселины.
Я посмотрел вниз, и у меня закружилась голова.
Колодец был невероятно широким и абсолютно темным, и я знал, что, скорее всего, дна у него нет. И все же мне казалось, что нечто желает подняться из бездны, нечто огромное и злое.
– Маленький герой , – раздался гулкий голос из темной глубины. – Слишком слабый, слишком юный, но, может, и ты сгодишься.  – Голос казался древним – полным холода и тяжести. Он окутал меня будто свинцовое одеяло. – Они обманули тебя, мальчик,  – сказал он. – Давай заключим сделку. Я дам тебе то, чего ты хочешь. 
Над зияющей пропастью возникло мерцающее изображение: мама, замершая за мгновение до того, как она исчезла в золотом сиянии. Ее лицо было искажено мукой, как будто Минотавр еще сжимал ей горло. Она смотрела прямо на меня, и взгляд ее умолял: «Беги!»
Я хотел закричать, но голос меня не слушался.
Из колодца раздался холодный гулкий смех.
Невидимая сила потащила меня вперед. Еще чуть-чуть – и я рухнул бы в бездну.
– Помоги мне восстать, мальчик.  – В голосе звучала жажда. – Принеси мне молнию. Нанеси удар предателям-богам! 
Души умерших шептали мне:
– Нет! Проснись! 
Образ мамы начал таять. Невидимая хватка существа из бездны стала крепче.
Я понял, что ему вовсе не хочется затянуть меня внутрь – ему хотелось, цепляясь за меня, вылезти наружу. 
– Хорошо , – приговаривал голос. – Хорошо. 
– Проснись ! – шептали мертвые. – Проснись! 

Кто-то тряс меня.
Я открыл глаза и понял, что наступил день.
– Отлично, – сказала Аннабет. – Наш зомби ожил.
После сна меня била дрожь. Мне казалось, что существо из бездны все еще сжимает мне грудь.
– Я долго спал?
– Ну, я успела приготовить завтрак. – Аннабет бросила мне пачку чипсов-начос из запасов тетушки Эм. – А Гроувер сходил на разведку. Смотри, мы нашли друга.
Я все еще с трудом мог сфокусировать взгляд.
Гроувер сидел на одеяле скрестив ноги, и на коленях у него была какая-то лохматая, грязная ядовито-розовая мягкая игрушка.
Нет. Никакая это была не игрушка. Это был розовый пудель.
Пудель посмотрел на меня с подозрением и тявкнул.
– Нет, он не такой.
Я моргнул:
– Ты что… разговариваешь с этим существом?
Пудель зарычал.
– Это существо , – предупредил Гроувер, – наш билет на запад. Будь с ним повежливей.
– Ты умеешь разговаривать с животными?!
Гроувер не стал отвечать.
– Перси, познакомься с Гладиолусом. Гладиолус, это Перси.
Я посмотрел на Аннабет, ожидая, что она засмеется над розыгрышем, который они устроили, но она была совершенно серьезна.
– Не буду я здороваться с розовым пуделем, – отрезал я. – Даже и не просите.
– Перси, – сказала Аннабет. – Я поздоровалась с пуделем. И ты давай поздоровайся тоже.
Пудель зарычал.
Я поздоровался с ним.
Гроувер рассказал, что встретил Гладиолуса в лесу и у них завязался разговор. Пудель сбежал из семьи местных богачей, которые обещают за его возвращение награду в 200 долларов. Гладиолусу совсем не хотелось возвращаться к хозяевам, но он был готов согласиться на это, чтобы помочь Гроуверу.
– А откуда Гладиолус узнал о награде? – спросил я.
– Прочитал объявление, – ответил Гроувер. – Откуда же еще?
– Ну естественно, – проговорил я. – И как я сам не догадался?
– Значит, так: мы возвращаем Гладиолуса, – объявила Аннабет поставленным голосом стратега, – получаем деньги и покупаем билеты до Лос-Анджелеса. Все просто.
Я подумал о своем сне: о шепоте мертвых, существе из бездны, мерцающем лице мамы, готовом исчезнуть в золотой вспышке. Обо всем, что может ждать меня на западе.
– Только не на автобус, – попросил я.
– Не на автобус, – согласилась Аннабет.
Она указала вниз, где у подножия холма проходила железная дорога, которую я не заметил ночью в темноте.
– В полумиле отсюда есть станция. Гладиолус сказал, что поезд на запад отправляется в полдень.

Глава тринадцатая
Я совершаю смертельный прыжок

Два дня мы ехали по железной дороге на запад, проезжая холмы, реки и янтарные поля, засеянные зерном.
На нас никто не нападал, но расслабиться я не мог. Мне казалось, что в вагоне мы как в стеклянной витрине и кто-то наблюдает за нами с неба, а может, и из-под земли, выжидая удобного случая.
Я старался держаться в тени, потому что в нескольких газетах Восточного побережья были напечатаны мои имя и фотография. В «Трентон Реджистер-ньюс» опубликовали фото, на котором я выхожу из автобуса «Грейхаунд», – его сделал один из туристов. Глаза у меня были бешеные, а вместо меча в руках я держал что-то размытое. Это с тем же успехом могла оказаться бейсбольная бита или клюшка для лакросса.
В заметке под фотографией говорилось:

Двенадцатилетний Перси Джексон, которого разыскивают для допроса по поводу исчезновения его матери на Лонг-Айленде две недели назад, сбегает из автобуса, где он совершил нападение на нескольких пожилых женщин. После того как Перси Джексон скрылся, автобус взорвался на обочине дороги на западе Нью-Джерси. Опираясь на показания свидетелей, полиция заявила, что вместе с мальчиком, возможно, путешествуют два сообщника примерно того же возраста. Его отчим Гейб Ульяно назначил награду за информацию, которая поможет обнаружить беглеца. 

– Не волнуйся, – сказала Аннабет. – Полиции смертных ни за что нас не найти.
Но уверенности в ее голосе не было.
Остаток дня я либо ходил из одного конца поезда в другой (потому что сидеть на месте было выше моих сил), либо рассматривал пейзаж за окном.
Один раз я заметил, как по пшеничному полю скачет семейство кентавров с луками наготове – они вели охоту. Малыш-кентавр, размерами походивший на второклашку, оседлавшего пони, поймал мой взгляд и помахал рукой. Я оглянулся на других пассажиров, но кроме меня никто ничего не заметил. Все взрослые в вагоне сидели, уткнувшись в ноутбуки или журналы.
В другой раз, ближе к вечеру, я увидел, как по лесу движется что-то большое, и был готов поклясться, что это лев, да вот только львы в Америке не водятся, и этот зверь был размером с «Хаммер». В вечернем свете его шкура сверкала золотом. Через миг он уже скрылся среди деревьев.

Денег, которые мы получили за возвращение Гладиолуса, хватило только на билеты до Денвера. Позволить себе места в спальном вагоне мы не могли, поэтому пришлось дремать сидя. У меня затекла шея. Рядом со мной сидела Аннабет, и я изо всех сил старался не пускать во сне слюни.
Гроувер все время храпел и блеял, чем постоянно меня будил. Он так ерзал во сне, что одна из его фальшивых ног отвалилась, и нам с Аннабет пришлось быстро приделывать ее обратно, пока остальные пассажиры не заметили.
– Ну так кому нужна твоя помощь? – спросила Аннабет, когда мы наконец обули Гроувера.
– В смысле?
– Ты сейчас во сне бормотал: «Я не буду тебе помогать». Кто тебе снился?
Мне не хотелось отвечать. Уже второй раз я видел сон о жутком голосе из бездны. Но это так меня тревожило, что я все-таки ей рассказал.
Аннабет долго молчала.
– На Аида это непохоже. Он всегда является на черном троне и никогда не смеется.
– Он предложил вернуть мне маму в обмен на помощь. Кто еще это мог быть?
– Может… если он имел в виду «Помоги мне восстать из Подземного мира». Это если он решил начать войну с олимпийцами. Но зачем ему просить тебя принести ему великую молнию, если она уже у него?
Я пожал плечами и не ответил. Мне вспомнились слова Гроувера о том, что фурии в автобусе что-то искали.
«Где это? Где?» 
Наверное, Гроувер почувствовал мои эмоции. Он захрапел, забормотал что-то про овощи и замотал головой во сне.
Аннабет поправила на нем шапку, прикрывая рожки:
– Перси, с Аидом нельзя заключать сделок. Ты ведь это понимаешь? Он лживый, бессердечный и жадный. И плевать я хотела, что на этот раз его Милостивые нападали не с такой силой…
– На этот раз? – переспросил я. – Хочешь сказать, ты и раньше с ними сталкивалась?
Ее рука потянулась к ожерелью. Она покрутила покрытую белой глазурью бусину с изображением сосны – одну из тех, что выдавали в конце каждого лета.
– Скажем так, особой любви к Владыке смерти я не питаю. Ты не должен помогать ему в обмен на жизнь мамы.
– А что бы ты сделала, если бы речь шла о твоем отце?
– Тут все просто, – ответила она. – Оставила бы его гнить в могиле.
– Ты серьезно?!
Серые глаза Аннабет неотрывно смотрели на меня. В них читалось то же выражение, что и тогда в лесу, когда она, выхватив меч, была готова сразиться с адской гончей.
– Папа с самого моего рождения меня ненавидел, Перси, – сказала она. – Ему не нужен был ребенок. Когда я появилась у него, он попросил Афину забрать меня и вырастить на Олимпе, потому что был слишком занят работой. Ей это не понравилось. Она сказала ему, что героев должны воспитывать смертные родители.
– Но как… то есть наверняка ты не в больнице родилась…
– Я появилась у папы на пороге в золотой колыбели, меня принес с Олимпа Зефир – западный ветер. Думаешь, папа вспоминает об этом как о чуде? Может, он, типа, взял фотоаппарат и сделал хотя бы пару снимков? Но нет – по его словам выходило, что бо́льших неудобств ему в жизни не причиняли. Когда мне исполнилось пять, он напрочь забыл Афину. Женился на «обычной» смертной, завел двух «обычных» смертных детей и перестал меня замечать.
Я посмотрел в окно. Мимо проплывали огни спящего города. Мне хотелось утешить Аннабет, но я не знал как.
– Моя мама вышла замуж за отвратительного мужика, – сказал я. – Гроувер говорит, она это сделала, чтобы защитить меня, спрятать за запахом человеческой семьи. Может, и твой папа так решил?
Аннабет по-прежнему теребила ожерелье. В ее руке оказался перстень колледжа, нанизанный на шнурок вместе с бусинами. Наверняка он принадлежал ее папе. Интересно, зачем она его носит, раз так ненавидит отца.
– Ему нет до меня дела, – сказала она. – Его жена – моя мачеха – обращалась со мной как с чокнутой. Не разрешала играть со своими детьми. Папа с ней соглашался. Когда случалось что-то опасное – ну знаешь, когда монстры нападали, – они оба смотрели на меня с возмущением: мол, как ты смеешь подвергать риску нашу семью?! В общем, мне все стало ясно. Я им была не нужна. И я сбежала.
– Сколько тебе было лет?
– Столько же, сколько тогда, когда я попала в лагерь. Семь.
– Но… ты бы не смогла добраться до Лагеря полукровок одна.
– Я не была одна, нет. Афина за мной присматривала, вела меня к тем, кто поможет. Сама того не ожидая, я встретила друзей, которые заботились обо мне. По крайней мере, какое-то время.
Я хотел спросить, что случилось дальше, но Аннабет, похоже, окончательно погрузилась в воспоминания. Мне оставалось только слушать, как храпит Гроувер, и глазеть в окно на мелькающие за ним темные поля Огайо.

К концу второго дня поездки, 13 июня, за восемь дней до летнего солнцестояния, проехав несколько золотых холмов и мост через Миссисипи, мы оказались в Сент-Луисе.
Аннабет вытянула шею, чтобы разглядеть арку «Западные врата», которая напомнила мне торчащую над городом ручку гигантского пакета.
– Я тоже хочу, – вздохнула Аннабет.
– Что? – спросил я.
– Построить что-нибудь такое. Ты когда-нибудь видел Пантеон, Перси?
– Только на фотографиях.
– Когда-нибудь я увижу его вживую. Я построю величайший монумент во славу богов. И он простоит тысячу лет.
Я расхохотался:
– Ты?! Архитектор?!
Уж не знаю почему, но представить архитектором Аннабет, которая пытается целый день сидеть на одном месте и чертить что-то, я без смеха не мог.
Аннабет вспыхнула:
– Да, архитектор. Афина хочет, чтобы ее дети творили, а не только рушили, как один бог землетрясений, не будем говорить какой.
Я перевел взгляд на бурые воды Миссисипи, волнующиеся внизу.
– Прости, – извинилась Аннабет. – Это было грубо.
– Неужели мы не можем быть заодно хоть в чем-то? – взмолился я. – Слушай, разве Афина и Посейдон ни разу не объединяли усилий?
Аннабет задумалась.
– Наверное… в деле с колесницей, – нерешительно проговорила она. – Мама ее изобрела, а Посейдон создал лошадей из морской пены. Получается, они работали вместе.
– Значит, и мы тоже можем. Верно?
Мы въехали в город, и гигантская арка скрылась за зданием отеля. Аннабет проводила ее глазами.
– Думаю, да, – наконец согласилась она.
Мы прибыли на станцию. По радио объявили, что до отправления в Денвер остается еще три часа.
Гроувер потянулся. Еще не успев толком проснуться, он заявил:
– Поесть!
– Да ладно тебе, козлик, – сказала Аннабет. – Пойдем смотреть достопримечательности.
– Достопримечательности?
– Арку «Западные врата», – кивнула она. – Может быть, другого случая подняться на нее мне не представится. Вы идете или нет?
Мы с Гроувером переглянулись.
Я хотел отказаться, но понял, что отпустить Аннабет одну мы никак не можем.
Гроувер пожал плечами:
– Если там будет кафе без монстров, я согласен.

От станции до арки было около мили. Поздним вечером очередь на вход была уже не такой длинной. В подземном музее мы разглядывали крытые повозки и всякое другое барахло из 1800-х годов. Ничего особенно увлекательного в этом не было, но Аннабет сыпала интересными фактами о том, как строили арку, а Гроувер подкармливал меня мармеладками, так что я не жаловался.
Но при этом не забывал оглядываться по сторонам и рассматривать людей в очереди.
– Чуешь что-нибудь? – шепнул я Гроуверу.
Он высунул нос из пакетика с мармеладками и принюхался.
– Мы под землей, – недовольно проговорил он. – Под землей всегда пахнет монстрами. Может, это ничего и не значит.
Но мне было не по себе. Что-то подсказывало, что нам не следовало сюда приходить.
– Ребята, – сказал я. – Вы же знаете символы власти богов?
Аннабет увлеченно читала, какое оборудование использовалось при строительстве арки, но все-таки подняла глаза:
– Да, а что?
– В общем, Аид…
Гроувер прокашлялся:
– Мы в общественном месте… Ты имеешь в виду нашего подземного друга?
– Хм, ну да, – согласился я. – Наш глубоко  подземный друг. Разве у него нет такой же шапки, как у Аннабет?
– Ты говоришь о Шлеме тьмы, – сказала Аннабет. – Да, это его символ власти. Он был при нем во время зимнего солнцестояния, когда собирался совет.
– Он был там? – спросил я.
Она кивнула:
– Ему позволено появляться на Олимпе только в этот день – самый темный день в году. Но если слухи о нем правдивы, то его шлем куда сильнее моей кепки-невидимки…
– Он позволяет ему превращаться в тьму, – подтвердил Гроувер. – Он может раствориться в тени и проходить через стены. И при этом его нельзя коснуться, увидеть или услышать. А еще он излучает такой ужас, что у тебя может поехать крыша или остановиться сердце. Почему, думаешь, все разумные создания боятся темноты?
– Но тогда… как нам узнать, не притаился ли он где-то рядом прямо сейчас и не наблюдает ли за нами? – спросил я.
Аннабет и Гроувер переглянулись.
– Никак, – ответил Гроувер.
– Спасибо, успокоил, – сказал я. – У тебя еще остались синие мармеладки?
Мне почти удалось успокоить нервы, но тут я увидел крохотную кабину лифта, в котором нам предстояло подняться на верх арки, и понял, что влип. Ненавижу тесные помещения. Они меня просто бесят.
Вместе с нами в кабинку втиснулась толстая дама с собачкой – маленьким чихуахуа в блестящем ошейнике со стразами. Возможно, это собака-поводырь, подумал я, потому что никто из охранников не сказал ни слова.
Лифт начал движение по шахте внутри арки. Мне еще не приходилось бывать в лифте, который поднимается по дуге, и моему желудку эти ощущения не понравились.
– Вы без родителей? – спросила толстая дама.
У нее были глаза-бусинки и заостренные зубы, покрытые кофейным налетом. На голове у дамы была джинсовая шляпа с широкими полями, а одета она была в джинсовое платье, которое делало ее похожей на дирижабль из синей джинсы.
– Они ждут внизу, – ответила ей Аннабет. – Боятся высоты.
– О, бедняжки.
Чихуахуа зарычал. Женщина проворковала:
– Тише-тише, сыночек. Веди себя хорошо.
У собаки были такие же глазки-бусинки, как и у хозяйки, умные и злобные.
– Сыночек – это имя? – спросил я.
– Нет, – ответила дама. Она улыбнулась, будто ее ответ все прояснил.
Понявшись наверх, мы оказались на смотровой площадке, которая напомнила мне консервную банку, выстеленную внутри ковровым покрытием. По обеим сторонам шли ряды окошек: с одной стороны открывался вид на город, а с другой – на реку. Вид был отличный, но если и есть что-то, что меня напрягает больше, чем замкнутые пространства, так это замкнутые пространства в шестистах футах над землей. Мне почти сразу захотелось спуститься.
Аннабет щебетала об опорных конструкциях и о том, что она сделала бы окна побольше и спроектировала бы прозрачный пол. Она бы, наверное, с радостью оставалась там еще пару часов, но, к счастью для меня, работник парка объявил, что через несколько минут смотровая площадка закрывается.
Я потащил Гроувера и Аннабет к выходу, затолкал их в лифт и хотел уже сам войти в него, но тут понял, что внутри есть еще два пассажира. Для меня места не осталось.
Работник парка сказал:
– Подождите следующую кабину, сэр.
– Выходим, – скомандовала Аннабет. – Мы подождем вместе с тобой.
Но выбираться им было слишком долго и неудобно, поэтому я отмахнулся:
– Не, всё путем. Увидимся внизу.
Вид у Гроувера и Аннабет был встревоженный, но они не стали возражать, и дверь лифта закрылась. Их кабина поехала вниз.
Теперь на смотровой площадке остались только я, маленький мальчик с родителями, работник парка и толстая дама с чихуахуа.
Я неловко улыбнулся толстой даме. Она улыбнулась в ответ, и у нее между зубов мелькнул раздвоенный язык.
Погодите-ка.
Раздвоенный язык?!
Прежде чем я успел сообразить, не показалось ли мне, чихуахуа спрыгнул у нее с рук и залаял на меня.
– Тише, тише, сыночек, – сказала дама. – Разве сейчас подходящее время? Тут с нами эти милые люди.
– Песик! – воскликнул мальчик. – Смотрите, песик!
Родители оттащили его подальше.
Чихуахуа скалил на меня зубы, с его черных губ летела пена.
– Что ж, сын, – вздохнула толстая дама. – Если ты настаиваешь.
Внутри у меня все похолодело:
– Э-э, вы что, назвали чихуахуа своим сыном?
– Химеру , дорогой, – поправила меня толстая дама. – А не чихуахуа. Их часто путают.
Дама закатала джинсовые рукава, обнажив покрытые зеленой чешуей руки. Она улыбнулась, и я понял, что вместо зубов у нее клыки. А зрачки у нее оказались вертикальными, как у рептилии.
Чихуахуа залаял громче, и с каждым тявканьем он становился все больше. Сначала он стал размером с добермана, потом со льва. Лай превратился в рык.
Мальчик заверещал. Родители потащили его к выходу и налетели на работника парка, который стоял столбом и глазел на монстра.
Химера выросла настолько, что ее спина упиралась в крышу. У нее была львиная голова с кроваво-красной гривой, туловище и копыта гигантской козы, а вместо хвоста из мохнатого зада чудовища росла змея – настоящий гремучник в десять футов длиной. Шею монстра по-прежнему обхватывал блестящий ошейник, и теперь, когда висящий на нем медальон оказался размером с тарелку, на нем легко читалась надпись: «ХИМЕРА – ДИКАЯ, ОГНЕДЫШАЩАЯ, ЯДОВИТАЯ. НАШЕДШЕГО ПРОСЬБА ПОЗВОНИТЬ В ТАРТАР – ДОБАВОЧНЫЙ 954».
Я сообразил, что не успел достать меч. Руки у меня онемели. Я был в десяти футах от кровавой морды Химеры и понимал, что стоит мне сдвинуться с места – и чудовище нападет.
Женщина-змея зашипела – видимо, это был смех.
– Тебе оказана честь, Перси Джексон. Владыка Зевс редко позволяет мне испытать героя в схватке с одним из моих отпрысков. Ибо я Мать чудовищ – ужасная Ехидна!
Я уставился на нее и ляпнул:
– Это разве не муравьед?
Она взвыла, ее чешуйчатое лицо от ярости пошло буро-зелеными пятнами.
– Ненавижу, когда так говорят! Проклятая Австралия! Назвать это дурацкое животное моим именем! За это, Перси Джексон, мой сын тебя уничтожит!
Химера бросилась на меня, скрежеща львиными зубами. Я успел отпрыгнуть в сторону и уклониться от укуса.
Теперь я оказался рядом с семьей и работником парка, которые с воплями пытались открыть двери эвакуационного выхода.
Я не мог допустить, чтобы они пострадали. Выхватив меч, я отбежал в противоположный конец площадки и крикнул:
– Эй, чихуахуа!
Химера развернулась гораздо быстрее, чем я ожидал.
Я не успел взмахнуть мечом, а она уже открыла пасть, из которой разило как из самой большой на свете ямы для барбекю, и выпустила струю огня прямо на меня.
Я прыгнул сквозь огонь. Ковер загорелся; жар был такой силы, что чуть не спалил мне брови.
Там, где мгновение назад стоял я, теперь зияла неровная дыра в стене арки с дымящимся оплавленным металлом по краям.
Отлично, подумал я. Подпалили национальный монумент.
Анаклузмос уже стал в моих руках сверкающим бронзовым клинком, и когда Химера повернулась, я ударил по ее шее.
Это была роковая ошибка. Высекая искры, меч отскочил от ошейника, не причинив твари вреда. Я попытался поймать равновесие, но так сосредоточился на том, чтобы не попасть под огненную атаку, что и думать забыл о змеином хвосте, пока он не обвился вокруг моей ноги и не вонзил в нее свои клыки.
Мне показалось, будто всю мою ногу обожгло пламя. Я пытался воткнуть Анаклузмос в пасть Химеры, но она обмотала мои лодыжки змеиным хвостом и дернула, сбив меня с ног. Меч выскочил у меня из рук, упал в дыру в стене и полетел вниз, прямо в Миссисипи.
Я сумел подняться, но уже знал, что проиграл. Я был безоружен. К моему сердцу подбирался смертельный яд. Мне вспомнились слова Хирона о том, что Анаклузмос всегда вернется ко мне, но ручки в кармане не оказалось. Может, меч улетел слишком далеко. А может, он возвращался, только если его потеряешь в форме ручки. Я этого не знал и, судя по всему, уже не узнаю никогда.
Я попятился к дыре. Химера приближалась: она рычала, из ее пасти сочился дым. Женщина-змея Ехидна усмехнулась:
– Герои пошли не те, да, сын?
Монстр зарычал. Теперь, когда он победил, он не спешил меня убивать.
Я взглянул на работника парка и семью посетителей. Мальчик прятался за папой. Я должен был защитить этих людей. Нельзя было просто… умереть. Я пытался думать, но у меня горело все тело. Голова кружилась. Да и меча у меня не было. Я стоял перед огромным огнедышащим монстром и его матерью. И мне было страшно.
Отступать было некуда, и я шагнул на край дыры. Далеко-далеко внизу блестела река.
Если я умру, уйдут ли монстры? Оставят ли они в покое людей?
– Если ты сын Посейдона, – прошипела Ехидна, – тебе нечего бояться воды. Прыгай, Перси Джексон. Покажи мне, что вода не причинит тебе вреда. Прыгай и найди свой меч. Докажи, что ты сын бога.
Да, верно, подумал я. Где-то я читал, что прыгать в воду с высоты нескольких этажей – все равно что прыгать на асфальт. Упав отсюда, я расшибусь в лепешку.
– В тебе нет веры, – сказала Ехидна. – Ты не доверяешь богам. Я не могу тебя упрекнуть, трусишка. Лучше умри сейчас. Боги не заслуживают доверия. Яд уже в твоем сердце.
Она была права: я умирал. Я чувствовал, как замедляется дыхание. Никому не под силу меня спасти: даже богам.
Я попятился и посмотрел вниз, на воду. Мне вспомнилось тепло отцовской улыбки из детства. Наверное, он видел меня. Наверное, навещал, когда я еще был в колыбели.
Я вспомнил крутящийся зеленый трезубец, который появился у меня над головой в ночь захвата флага – тогда Посейдон признал меня своим сыном.
Но подо мной было не море. Это была Миссисипи, самое сердце США. Морского бога здесь не было.
– Умри, неверующий! – гаркнула Ехидна, и Химера выпустила струю огня прямо мне в лицо.
– Отец, помоги мне! – взмолился я.
Я повернулся и прыгнул. Одежда на мне горела, по венам бежал яд, а я летел вниз – к реке.

Глава четырнадцатая
Я становлюсь известным беглецом

Хотелось бы мне сказать, что в полете на меня снизошло озарение, что я примирился с собственной смертностью, рассмеялся в лицо гибели и тому подобное.
А если честно – единственной моей мыслью было «Аааааааааааа!».
Река надвигалась со скоростью грузовика. Ветром у меня из легких вышибло весь воздух. Мелькали шпили, небоскребы и мосты.
А потом бааа-бах! 
Все вокруг заполонили пузырьки. Я погружался в мутную воду, уверенный, что навсегда останусь на дне, погребенный под ста футами ила.
Но удар о воду оказался вовсе не таким болезненным, как я думал. Теперь я медленно уходил вниз, а пузырьки щекотали мне пальцы. Без единого звука я опустился на дно. Огромный сом, размером с моего отчима, сорвался с места и исчез в темноте. Вокруг меня клубился ил и кружил разный мерзкий мусор: пивные бутылки, старые ботинки, полиэтиленовые пакеты.
Сейчас я понимал несколько вещей. Во-первых, в лепешку я не разбился. При этом меня и не поджарили. И даже яд Химеры не кипел больше у меня в венах. Я был жив, а это уже хорошо.
Во-вторых, я не вымок. Нет, холод воды я чувствовал. И видел, что пламя на моей одежде потушено. Но коснувшись футболки, я понял, что она совершенно сухая.
Я присмотрелся к проплывающему мимо мусору и схватил старую зажигалку.
Да ладно, подумал я.
Я щелкнул зажигалкой. Сверкнула искра. Появился крохотный язычок пламени – да-да, на самом дне Миссисипи!
Я выхватил из течения промокшую обертку от гамбургера – и она тут же стала абсолютно сухой. Зажечь ее оказалось проще простого. Стоило мне ее отпустить – и огонь потух. Передо мной снова была скользкая мокрая бумажка. Странно.
Последним пришло осознание самого невероятного: я дышал. Я находился под водой – и при этом нормально дышал.
Я встал – и тут же глубоко провалился в ил. Ноги у меня подкашивались. Руки дрожали. Я должен был погибнуть. И то, что этого не произошло, было… хм, наверное, чудом. Мне показалось, что я слышу женский голос, немного похожий на мамин: «Перси, что надо сказать?» 
– Э-э… спасибо. – Под водой мой голос звучал будто в записи и казался куда более взрослым. – Спасибо… отец.
Ответа не было. Только мусор, подхваченный течением, уносился в темноту, скользил в воде гигантский сом, и наверху, на поверхности реки, сверкали закатные отблески, окрашивая все вокруг в цвет жженого сахара.
Почему Посейдон меня спас? Чем больше я об этом думал, тем больше меня мучил стыд. Да, несколько раз мне повезло. Но против такой твари, как Химера, у меня не было никаких шансов. Бедные люди на смотровой площадке наверняка сгорели. Я не смог защитить их. Не был я никаким героем. Может, мне лучше и вовсе остаться здесь и стать придонной рыбой вроде этого сома.
Плюх-плюх-плюх  – прошлепало у меня над головой гребное колесо речного трамвайчика, разгоняя ил.
И совсем рядом я увидел свой меч: сверкающая бронзовая рукоять торчала из грязи.
Женский голос заговорил снова: «Перси, возьми меч. Твой отец верит в тебя».  На этот раз я был уверен, что голос настоящий. Мне не послышалось. Казалось, он шел отовсюду, распространяясь по воде, как ультразвук дельфинов.
– Где ты? – крикнул я.
И тут сквозь мутную воду я разглядел ее – прозрачную женщину, призрак в течении, парящий прямо над мечом. Течение колыхало ее длинные волосы, а едва различимые глаза женщины были зелеными, как мои.
У меня к горлу подступил комок.
– Мама? – позвал я.
«Нет, дитя, я только вестница, хотя судьба твоей матери не так безнадежна, как тебе кажется. Отправляйся на побережье Санта-Моники». 
– Что?
«Такова воля твоего отца. Прежде чем сойти в Подземный мир, ты должен отправиться в Санта-Монику. Прошу, Перси, я не могу долго здесь оставаться. Река слишком грязная». 
– Но… – Я был уверен, что передо мной мама или ее призрак. – Кто… как ты… – У меня было столько вопросов, что слова застревали в горле.
«Мне пора, храбрец, –  сказала женщина. Она протянула руку, и я почувствовал, как течение ласково коснулось моего лица. – Ты должен отправиться в Санта-Монику! И, Перси, не доверяй дарам…»  – Ее голос стих.
– Дарам? – переспросил я. – Каким дарам? Подожди.
Она попыталась заговорить снова, но я ничего не услышал. Ее образ начал таять. Если это и была мама, я снова ее потерял.
Мне хотелось утопиться. Была только одна проблема: утопиться я не мог.
Она сказала: «Твой отец верит в тебя» .
И назвала меня храбрым… хотя, может, она к сому обращалась.
Я подобрался к Анаклузмосу и схватился за рукоять. Возможно, Химера и ее толстая мамаша-змея все еще наверху, ждут подходящего момента, чтобы меня прикончить. Во всяком случае, скоро должна явиться полиция смертных, чтобы выяснить, кто взорвал арку. Если они найдут меня, у них возникнут ко мне вопросы.
Я вернул колпачок на место и засунул меч, снова превратившийся в ручку, в карман.
– Спасибо, отец, – повторил я, обращаясь к темной воде.
А потом оттолкнулся от илистого дна и поплыл наверх.

Я выбрался на берег рядом с плавучим «Макдоналдсом».
В квартале отсюда все машины экстренных служб, какие только были в Сент-Луисе, съезжались к арке. В небе кружили полицейские вертолеты. Зевак собралось не меньше чем людей на Таймс-сквер в канун Нового года.
Маленькая девочка сказала:
– Мама! Этот мальчик вышел из реки.
– Замечательно, милая, – ответила ее мать, вытягивая шею и рассматривая кареты «Скорой помощи».
– Но он не мокрый!
– Замечательно, милая.
Журналистка вещала перед камерой:
– Как нам сообщили, версия с нападением террористов маловероятна, но расследование пока еще на начальной стадии. Монумент, как вы видите, серьезно пострадал. Мы пытаемся найти кого-то из выживших, кто видел своими глазами, как один из посетителей упал с арки.
Выживших.  Я почувствовал облегчение. Возможно, работнику парка и семье туристов все же удалось выбраться оттуда. Вот бы с Аннабет и Гроувером тоже было все в порядке.
Я попытался протиснуться сквозь толпу и заглянуть за полицейское ограждение.
– …мальчик-подросток, – говорил другой репортер. – По информации Пятого канала, камеры наблюдения зафиксировали, как подросток устроил дебош на смотровой площадке и спровоцировал этот ужасный взрыв. Трудно поверить, Джон, но это то, что нам удалось узнать. Напомню: о погибших пока не сообщается…
Я наклонил голову пониже и попятился. Придется идти в обход. Полицейских и журналистов здесь была целая тьма.
Я уже потерял всякую надежду найти Аннабет и Гроувера, когда знакомый голос проблеял:
– Пееер-си!
Обернувшись, я оказался в медвежьих – или козлиных? – объятиях Гроувера.
– Мы решили, что ты отправился в Аид трудным путем! – сказал он.
За ним стояла Аннабет, напустив на себя сердитый вид, но было заметно, что она тоже рада меня видеть.
– Тебя нельзя и на пять минут оставить! Что случилось?
– Я вроде как упал.
– Перси! С шестисот тридцати футов?!
Позади нас полицейский крикнул:
– Дорогу!
Толпа расступилась, пропуская медиков, кативших носилки, на которых лежала женщина. Я тут же узнал в ней мать мальчика со смотровой площадки. Она лепетала:
– А еще там была гигантская собака, гигантский огнедышащий чихуахуа…
– Хорошо, мэм, – сказал один из медиков. – Только успокойтесь. С вашей семьей все в порядке. Лекарство уже начало действовать.
– Я не сумасшедшая! Мальчик выпрыгнул в дыру, и монстр исчез. – Тут она увидела меня. – Вон он! Вон тот мальчик!
Я резко отвернулся и потащил Аннабет и Гроувера прочь. Мы растворились в толпе.
– Что происходит? – возмущенно спросила Аннабет. – Это она про чихуахуа из лифта?
Я рассказал им всё – о Химере, Ехидне, моем прыжке с трамплина и подводной вестнице.
– Ого! – воскликнул Гроувер. – Тогда тебе нужно в Санта-Монику! Ты не можешь ослушаться отца.
Аннабет хотела что-то добавить, но у нас на пути возник очередной журналист, ведущий репортаж, и я чуть не прирос к месту, когда он сказал:
– Перси Джексон. Всё верно, Дэн. Двенадцатому каналу стало известно, что описание мальчика, который, возможно, и устроил этот взрыв, совпадает с описанием молодого человека, разыскиваемого в связи со страшной автобусной аварией, случившейся три дня назад в Нью-Джерси. Причем, судя по всему, мальчик движется на запад. Сейчас мы покажем телезрителям фотографию Перси Джексона.
Мы, пригнувшись, обошли фургон репортеров и нырнули в переулок.
– Будем разбираться со всем по порядку, – сказал я Гроуверу. – Для начала нужно выбраться из города!
Каким-то чудом нам удалось вернуться на станцию незамеченными. Мы сели в поезд за считаные минуты до его отправления в Денвер. Уже стемнело, мерно стуча колесами, поезд двигался на запад, а позади нас, в небе над Сент-Луисом, еще сверкали полицейские огни.

Глава пятнадцатая
Бог угощает нас чизбургерами

На следующий день, четырнадцатого июня, за неделю до солнцестояния, наш поезд прибыл в Денвер. В последний раз мы ели прошлым вечером, когда заглянули в вагон-ресторан в районе Канзаса. Душ мы не принимали с тех пор, как покинули Лагерь полукровок, и наверняка от нас уже попахивало.
– Попробуем связаться с Хироном, – сказала Аннабет. – Я хочу рассказать ему о твоем разговоре с речным духом.
– Разве нам можно пользоваться телефоном?
– Кто-то говорит про телефон?
Мы с полчаса бродили по центру города, а я понятия не имел, что ищет Аннабет. Воздух здесь был сухим и горячим, что было непривычно после влажного Сент-Луиса. Куда бы мы ни свернули, вдали угрожающе возвышались скалистые горы, как волна, готовая обрушиться на город.
Наконец мы нашли пустую автомойку самообслуживания и направились к посту, расположенному дальше всех от дороги, следя, чтобы поблизости не было полицейских машин. Заметив трех подростков, зависающих на мойке без автомобиля, любой коп, который не зря ест свои пончики, решит, что мы задумали какую-нибудь пакость.
– Что все-таки мы делаем? – спросил я, когда Гроувер достал пистолет.
– Семьдесят пять центов, – проворчал он. – У меня осталось только два четвертака. А у тебя, Аннабет?
– Не смотри на меня, – ответила она. – Я все потратила в вагоне-ресторане.
Я выудил из кармана остатки мелочи и вручил Гроуверу четвертак, после чего у меня остались две монетки по пять центов и одна драхма из магазина Медузы.
– Отлично, – сказал Гроувер. – Конечно, пульверизатор бы тоже подошел, но с ними связь неустойчивая, да и когда надо все время нажимать на рычаг, у меня руки устают.
– Ты вообще о чем?
Он скормил аппарату четвертаки и повернул ручку, выбрав программу «ЛЕГКИЙ ДУШ».
– Об имейле.
– Электронной почте?
– Почте Ириды , – поправила Аннабет. – Богиня радуги Ирида передает послания богов. Если знаешь, как попросить, и если она не очень занята, то может помочь и полукровкам.
– Ты хочешь призвать богиню с помощью пистолета для мойки?
Гроувер направил пистолет вверх, и из него с шипением вырвались тонкие струи воды, образовав в воздухе плотную белую дымку.
– А ты знаешь более простой способ сотворить радугу?
И действительно, солнечные лучи, преломившись в мелких каплях, образовали цветные полосы.
Аннабет протянула мне руку:
– Дай-ка сюда драхму.
Я послушался.
Она подняла монету над головой:
– О богиня, прими нашу жертву. – Она бросила драхму в радугу. Монетка, сверкнув, исчезла. – Холм полукровок, – попросила Аннабет.
Некоторое время ничего не происходило.
И тут сквозь струи воды проступили земляничные поляны, а вдалеке замаячил пролив Лонг-Айленд. Казалось, мы очутились на крыльце Большого дома. Спиной к нам, опершись на перила, стоял светловолосый парень в шортах и оранжевой майке. Он держал в руках бронзовый меч и внимательно рассматривал что-то на лугу.
– Лука! – позвал я.
Он повернулся и удивленно взглянул на нас. Я был готов поклясться, что он стоит в трех футах от меня, за бегущей водой, хотя мне была видна только та его часть, которая попадала в радугу.
– Перси! – его искаженное шрамом лицо озарила улыбка. – Это Аннабет с тобой? Слава богам! С вами все хорошо?
– У нас… э… все нормально, – запинаясь, проговорила Аннабет. Она спешно расправляла на себе мятую грязную футболку и поправляла упавшие на лицо волосы. – Мы думали… Хирон… то есть…
– Он пошел к домикам. – Улыбка сошла с лица Луки. – У нас тут небольшие проблемы с ребятами. Слушайте, у вас-то всё нормально? Как Гроувер?
– Я тут! – подал голос Гроувер. Он немного повернул пистолет и показался Луке. – Что еще за проблемы?
Тут на мойку заехал здоровенный автомобиль «Lincoln Continental», из колонок которого грохотал хип-хоп. Когда он встал на пост рядом с нами, от басов завибрировал тротуар.
– Хирону пришлось… что там за шум? – крикнул Лука.
– Я разберусь! – крикнула в ответ Аннабет, явно обрадовавшись возможности скрыться с его глаз. – Гроувер, пошли.
– Что? – спросил Гроувер. – Но…
– Отдай Перси пистолет и пойдем! – скомандовала она.
Пробурчав что-то о том, что девчонок понять сложнее, чем Дельфийского оракула, он передал мне пистолет и пошел за Аннабет.
Я поправил шланг, чтобы радуга не исчезла и я мог видеть Луку.
– Хирону пришлось разнимать драку, – перекрикивая музыку, сообщил Лука. – Обстановка у нас напряженная, Перси. Пошли слухи о ссоре Зевса с Посейдоном. Мы пока не знаем, кто их распустил, вероятно, тот же гад, который призвал адскую гончую. В общем, у нас тут враждующие лагеря. Похоже, скоро нас ждет новая Троянская война. Афродита, Арес и Аполлон встали на сторону Посейдона. Афина поддерживает Зевса.
Я содрогнулся при мысли о том, что домик Клариссы может хоть в чем-то поддержать моего отца. На соседнем посту Аннабет начала препираться с каким-то парнем, и музыка заиграла гораздо тише.
– Ну и как ваши успехи? – спросил Лука. – Хирон расстроится, что пропустил ваш звонок.
Я рассказал ему почти обо всем, включая мои кошмары. Я был так рад его видеть и хотя бы на пару мгновений почувствовать себя снова в лагере, что не заметил, как долго говорю. Аппарат запиликал, и я понял, что у меня осталась всего минута до того, как вода выключится.
– Жаль, что я не с вами, – вздохнул Лука. – Боюсь, мы ничем не можем помочь вам отсюда, но слушай… наверняка это Аид украл великую молнию. Он был на Олимпе во время зимнего солнцестояния. Я сопровождал экскурсию, и мы его там видели.
– Но Хирон сказал, что боги не могут напрямую забрать магические предметы других богов.
– Это так, – смутился Лука. – И все же… У Аида есть Шлем тьмы. Кто еще мог пробраться в тронный зал и украсть великую молнию? Для этого нужно быть невидимкой.
Мы помолчали, и тут до Луки дошел смысл его слов.
– Нет-нет! – воскликнул он. – Я не имел в виду Аннабет. Мы с ней знакомы целую вечность. Она бы никогда… Понимаешь, она мне как сестра.
Уж не знаю, обрадовалась бы Аннабет его словам или нет. Музыка на соседнем посту замолчала. Кто-то в ужасе закричал, хлопнула дверь машины, и «Lincoln Continental» умчался с мойки.
– Тебе стоит проверить, что там случилось, – сказал Лука. – Слушай, а ты носишь крылатые кроссовки? Мне будет спокойнее, если я буду знать, что хоть как-то тебе помог.
– А… ну да! – соврал я, надеясь, что вид у меня не слишком виноватый. – Да, они очень пригодились.
– Правда? – он улыбнулся. – И размер подошел?
Вода выключилась. Водная взвесь в воздухе начала растворяться.
– В общем, будь осторожен в Денвере, – крикнул Лука, но его голос звучал все тише. – И передай Гроуверу, что в этот раз все будет хорошо! Никого не превратят в сосну, если он…
Капельки осели на землю, и Лука исчез. Я остался один на промокшем посту автомойки.
Аннабет с Гроувером, смеясь, вышли из-за угла, но, увидев мое лицо, посерьезнели. Улыбка сошла с лица Аннабет:
– Перси, что случилось? Что сказал Лука?
– Почти ничего, – соврал я, чувствуя, что в животе у меня пусто, как в домиках Большой тройки. – Давайте где-нибудь поедим.
Через несколько минут мы уже сидели за столиком в сверкающей хромированной отделкой закусочной. Вокруг ужинали семьи: все ели бургеры, запивая их газировкой и безалкогольным пивом.
Наконец к нам подошла официантка. Скептически подняв бровь, она спросила:
– Ну?
– Хм, э-э, мы бы хотели заказать ужин, – сказал я.
– А у вас, детишки, есть деньги?
У Гроувера задрожала нижняя губа. Я испугался, что он начнет блеять или, того хуже, станет жевать линолеум. Судя по виду Аннабет, она была готова рухнуть в голодный обморок.
Я пытался придумать какую-нибудь историю, чтобы разжалобить официантку, как вдруг здание содрогнулось от рокота; на обочине остановился мотоцикл размером со слоненка.
В закусочной воцарилась тишина. Фара на мотоцикле горела красным. На бензобаке были нарисованы языки пламени, и с каждой стороны к нему была прикреплена кобура с дробовиком. Сиденье было кожаным – и кажется, это была… белая человеческая кожа.
При виде здоровяка, сидящего на мотоцикле, любой профессиональный борец с плачем побежал бы к мамочке. На нем были красная майка, черные джинсы и черный кожаный плащ, на бедре у него красовался охотничий нож, а на глазах – широкие солнечные очки красного цвета. Я еще не встречал такого свирепого, грозного лица, как у него – по-своему красивого, но злобного. На голове у незнакомца лоснился черный «ежик», а на щеках пестрели шрамы, явно заработанные в многочисленных драках. И все же меня не покидало странное ощущение, что его лицо мне откуда-то знакомо.
Когда он вошел, по закусочной прокатилась волна сухого жара. Все присутствующие встали, будто их загипнотизировали, но байкер величественно махнул рукой, и они сели обратно на свои места. Люди снова заговорили. Официантка моргнула, словно кто-то нажал у нее в голове кнопку обратной перемотки, и снова спросила:
– А у вас, детишки, есть деньги?
– Я заплачу́, – сказал байкер.
Он сел за наш столик, который оказался для него маловат, и Аннабет прижало к окну.
Байкер посмотрел на официантку, изумленно глазевшую на него, и спросил:
– Ты еще здесь? – Он указал на нее пальцем, и официантка вдруг выпрямилась и зашагала в сторону кухни.
Байкер перевел взгляд на меня. Его глаз не было видно за красными очками, но внутри у меня закипели нехорошие чувства. Злость, раздражение, обида. Мне хотелось ударить кулаком в стену. Ввязаться с кем-нибудь в драку. Да кем себя этот мужик возомнил?!
Он ухмыльнулся:
– Ты, значит, сын Старой водоросли?
Наверное, я должен был удивиться или испугаться, но вместо этого мне показалось, что я смотрю на своего отчима Гейба. Мне хотелось оторвать этому парню голову.
– Тебе какое дело?
Аннабет встревоженно взглянула на меня:
– Перси, это…
Байкер поднял руку.
– Не кипешуй, – сказал он. – Пусть повыделывается, я не против. Только не забывай, кто здесь главный. Ты ведь знаешь, кто я, двоюродный братик?
И тут я понял, почему он показался мне знакомым. Такими же злобными язвами были некоторые ребята из Лагеря полукровок, а точнее, из Пятого домика.
– Ты отец Клариссы, – ответил я. – Арес, бог войны.
Арес улыбнулся и снял очки. На месте его глаз бушевало пламя – в пустых глазницах полыхали маленькие ядерные взрывы.
– Всё верно, салага. Слыхал, ты сломал копье Клариссы.
– Она сама напросилась.
– Вполне вероятно. Что ж, ладно. Я, знаешь ли, не вмешиваюсь в разборки своих детей. Спросишь: зачем я пришел? Узнал, что вы в городе. У меня есть предложение.
Официантка вернулась с полным подносом еды: на нем были чизбургеры, картошка фри, луковые кольца и шоколадные молочные коктейли.
Арес вручил ей несколько золотых драхм.
Она встревоженно посмотрела на монеты:
– Но это не…
Арес достал большой нож и принялся чистить ногти:
– Какие-то проблемы, солнышко?
Официантка нервно сглотнула, забрала золото и ушла.
– Нельзя так делать, – сказал я Аресу. – Нельзя угрожать людям ножом.
Арес расхохотался:
– Смеешься? Я обожаю эту страну. Лучшее место со времен Спарты. А при тебе разве нет оружия, салага? Стоит обзавестись. В мире, знаешь ли, опасно. Кстати, об этом. Мое предложение. Я хочу, чтобы ты оказал мне услугу.
– Что я могу сделать для бога?
– Кое-что, на что у бога нет времени. Ничего особенного. Я оставил свой щит в местном заброшенном аквапарке. У меня там было… свидание с девушкой. Нас прервали. И я забыл щит. Я хочу, чтобы ты его мне принес.
– Почему бы тебе самому туда не вернуться и не забрать его?
Огни в его глазах вспыхнули ярче:
– А почему бы мне не превратить тебя в луговую собачку и не переехать «Харлеем»? Потому что не хочу. Бог дает тебе возможность проявить себя, Перси Джексон. Неужто покажешь себя трусом? – Он подался вперед. – А может, ты дерешься только у речки, чтобы нырнуть туда, к папаше под плавничок?
Мне хотелось врезать ему, но что-то мне подсказывало, что он того и добивается. Сила Ареса разжигала мой гнев. Он был бы только рад, если бы я бросился на него. Но доставлять ему такое удовольствие я не собирался.
– Нам это неинтересно, – сказал я. – У нас уже есть квест.
В горящих глазах Ареса промелькнуло то, на что мне совсем не хотелось смотреть: кровь, дым, трупы на полях сражений.
– Я прекрасно знаю о твоем квесте, салага. Когда кое-что  только украли, Зевс отправил на его поиски лучших: Аполлона, Афину, Артемиду и, естественно, меня. Если уж мне не удалось учуять настолько мощное оружие… – Он облизнулся, будто одна мысль о великой молнии вызывала в нем голод. – Что ж… Если я его не нашел, то куда уж вам. И все же я готов предоставить тебе кредит доверия. Мы с твоим отцом давно знакомы. В конце концов, это я поделился с ним подозрениями о Старом умертвии.
– Ты сказал ему, что Аид похитил молнию?
– Ну а то. Подставить кого-то, чтобы начать войну. Старый трюк. Я сразу его раскусил. Так что можешь меня поблагодарить за свой маленький квест.
– Спасибо, – буркнул я.
– Эй, я щедрый парень. Исполни мое поручение, и я тебе помогу. Организую поездку на запад для тебя и твоих друзей.
– Нам помощь не нужна.
– Ну да, конечно. Денег нет. Тачки нет. И вообще без понятия, с чем имеешь дело. Помоги мне – и, может, я расскажу кое-что полезное. Кое-что о твоей маме.
– О маме?!
– Что, стало интересно? Аквапарк в миле отсюда на улице Деланси. Не промахнешься. Тебе нужен Туннель любви.
– Почему твое свидание сорвалось? – спросил я. – Что-то тебя напугало?
Он обнажил зубы, но такой оскал я уже видел – у Клариссы. Было в нем что-то неестественное, как будто Арес нервничал.
– Твое счастье, салага, что перед тобой я, а не другой олимпиец. Они бы не стали, как я, терпеть твою дерзость. Встретимся здесь, когда дело будет сделано. Не разочаруй меня.
После этого я, видимо, потерял сознание или впал в транс, потому что, когда я снова открыл глаза, Арес исчез. Я бы подумал, что этот разговор мне приснился, но лица Аннабет и Гроувера свидетельствовали об обратном.
– Нехорошо, – сказал Гроувер. – Ты зачем-то понадобился Аресу, Перси. Нехорошо это.
Я выглянул в окно. Мотоцикла там не оказалось.
Знал ли Арес что-то о маме на самом деле или он просто дразнил меня? Теперь, когда его не было рядом, весь мой гнев улетучился. Я понял, что Аресу наверняка нравится играть с чувствами людей. В его власти было усиливать страсти настолько, что они затуманивают тебе разум.
– Скорее всего, дело нечисто, – сказал я. – Плевать на Ареса. Поедем дальше.
– Мы не можем, – возразила Аннабет. – Слушай, я, как и все, терпеть не могу Ареса, но если не хочешь заработать серьезных неприятностей на свою голову, нельзя игнорировать богов. Он ведь и правда может превратить тебя в грызуна.
Я посмотрел на чизбургер, который вдруг перестал казаться мне таким уж аппетитным.
– Что ему от нас нужно?
– Может, чтобы решить его проблему, нужны мозги, – предположила Аннабет. – У Ареса есть сила. И только. Но даже сила порой должна отступить перед мудростью.
– Но этот аквапарк… вид у него был почти испуганный. Что может обратить в бегство самого бога войны?
Аннабет и Гроувер обменялись встревоженными взглядами.
– Боюсь, нам предстоит это узнать, – сказала Аннабет.

К тому времени как мы добрались до парка, солнце уже опускалось за горы. Судя по вывеске, парк когда-то назывался «ВОДЯНОЙ КРАЙ», но некоторые буквы были разбиты, и получалось «ОЙ РАЙ».
На главных воротах висел замок, а сверху щетинилась колючая проволока. За забором сухие горки и трубы, закручиваясь и извиваясь, спускались в пустые бассейны. Ветер гонял по асфальту старые билеты и рекламки. В лучах закатного солнца это место выглядело печальным и жутковатым.
– Если Арес решил привести девушку на свидание сюда, – проговорил я, разглядывая колючую проволоку, – боюсь представить, что это за красотка.
– Будь повежливей, Перси, – одернула меня Аннабет.
– С чего это? Я думал, ты не любишь Ареса.
– Но он все-таки бог. Да и девушка у него с характером.
– И не стоит оскорблять ее внешность, – добавил Гроувер.
– Да кто она? Ехидна?
– Нет. Афродита, – мечтательно сказал Гроувер. – Богиня любви.
– А я думал, она замужем, – удивился я. – За Гефестом.
– И что с того? – спросил он.
– Ой. – Я внезапно понял, что пора сменить тему. – Так как нам попасть внутрь?
– Maia ! – Кроссовки Гроувера выпустили крылышки. Он перелетел через ограду, случайно перекувырнувшись в воздухе, и неловко приземлился на той стороне. Сделав вид, что так и было задумано, он отряхнул джинсы и спросил: – Вы идете?
Мы с Аннабет перелезали по старинке: пока один оттягивал колючую проволоку, другой перебирался через забор.
Отбрасывая растущие тени, мы шли по парку, рассматривая аттракционы. Здесь были «Остров малышни», «Придержи трусы» и «Чувак, где мои плавки?».
Никакие монстры не выскочили нам навстречу. Вокруг не было слышно ни единого звука.
Мы наткнулись на сувенирную лавку, дверь которой была открыта нараспашку. На полках до сих пор лежал товар – снежные шары, карандаши, открытки, – а на вешалках…
– Одежда! – воскликнула Аннабет. – Чистая одежда!
– Да, – кивнул я. – Но ты же не станешь…
– Спорим?!
Она сгребла в охапку кучу вещей с вешалки и скрылась в примерочной. Через несколько минут она вышла в шортах с цветами, широкой красной футболке и ботинках для серфинга – всё это с эмблемой парка. На плечах у нее висел рюкзак с надписью «Водяной край», очевидно набитый другими вещами.
– Почему бы и нет, – пожал плечами Гроувер.
Вскоре мы все превратились в ходячую рекламу закрытого парка развлечений и вновь отправились на поиски Туннеля любви. Казалось, парк наблюдает за нами затаив дыхание.
– Значит, Арес и Афродита, – начал я, стараясь отвлечься от мыслей о наступающей ночи. – У них роман?
– Это старая сплетня, Перси, – сказала Аннабет. – Ей три тысячи лет.
– А как же муж Афродиты?
– Ну знаешь, – пожала она плечами. – Гефест. Кузнец. Когда он был младенцем, Зевс сбросил его с Олимпа, и он стал калекой. Так что красавцем его не назвать. Мастер на все руки, но Афродита никогда не западала на ум и талант.
– Ей нравятся байкеры.
– Какая разница!
– А Гефест в курсе?
– Конечно, – ответила Аннабет. – Он как-то раз их поймал. Реально поймал – золотой сетью – и позвал всех богов посмеяться над ними. Гефест постоянно пытается поставить их в неловкое положение. Поэтому они и встречаются в глухих местах вроде… – Она остановилась, глядя прямо перед собой. – Вроде этого.
Прямо перед нами был пустой бассейн, который идеально подошел бы для скейтбординга. Он был около пятидесяти ярдов шириной и имел форму чаши. Вокруг бассейна была установлена дюжина статуй – стоящие на страже купидоны с расправленными крыльями и луком наготове. На противоположной стороне виднелся вход в туннель, вероятно, туда утекала вода, когда бассейн наполняли. Вывеска гласила: «ВОЛНИТЕЛЬНОЕ ЛЮБОВНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ: ЭТО ВАМ НЕ СТАРИКОВСКИЙ ТУННЕЛЬ ЛЮБВИ!»
Гроувер осторожно подошел к краю:
– Ребята, смотрите.
На дне бассейна одиноко лежала двухместная лодка с навесом, выкрашенная в красный и розовый и разрисованная сердечками. На сиденье слева, сверкая в сумеречном свете, лежал щит Ареса – полированный бронзовый круг.
– Слишком просто, – засомневался я. – Нам что, нужно всего лишь спуститься и забрать его?
Аннабет провела пальцами по постаменту ближайшего купидона.
– Здесь вырезана греческая буква, – сказала она. – «Эта». Интересно…
– Гроувер, ты чуешь монстров? – спросил я.
Он принюхался:
– Нет, ничего.
– «Ничего» – как когда ты не почуял Ехидну на арке, или на самом деле ничего?
Гроувер обиженно посмотрел на меня:
– Мы были под землей, я же говорил.
– Ладно, прости. – Я глубоко вдохнул. – Я спускаюсь.
– Я с тобой.
Особого энтузиазма в голосе Гроувера не чувствовалось, но, видимо, он хотел загладить свою вину за то, что случилось в Сент-Луисе.
– Нет, – возразил я. – У тебя крылатые кроссовки, поэтому останься здесь, наверху. Ты Красный барон, летчик-ас, забыл? Если что-то пойдет не так, нам понадобится твоя помощь.
Гроувер приосанился:
– Хорошо. Но что может пойти не так?
– Не знаю. Предчувствие. Аннабет, пойдем со мной…
– Смеешься?
Она смотрела на меня как на придурка. Щеки у нее пылали.
– Теперь-то что не так? – возмутился я.
– Хочешь, чтобы я с тобой отправилась в… «Волнительное любовное путешествие»? Опозорить меня вздумал? Вдруг кто-то увидит?
– Да кто тебя может увидеть? – Теперь мое лицо тоже горело. Девчонки. Вечно все усложняют. – Ладно, – сказал я. – Сам схожу.
Но как только я начал спускаться в бассейн, она последовала за мной, бормоча себе под нос, что мальчишки вечно все портят.
Мы дошли до лодки. Рядом со щитом на сиденье лежал женский шелковый шарф. Я попытался представить, как Арес и Афродита, парочка богов, встречаются здесь, на аттракционе в заброшенном парке. Почему? Тут я заметил кое-что, чего не увидел сверху: вдоль бортов бассейна были закреплены зеркала, обращенные к месту, где мы стояли. В какую сторону ни посмотри – везде были наши отражения. Видимо, в этом и было всё дело. Тискаясь в лодке, Арес и Афродита могли смотреть на тех, кого любят больше всех, – на самих себя.
Я поднял шарф. Он переливался розовым и источал непередаваемый аромат то ли розы, то ли кальмии. В общем, пахло от него приятно. Я мечтательно улыбнулся и хотел было прижать шарф к щеке, но тут Аннабет вырвала его у меня из рук и запихнула к себе в карман:
– Не смей! Держись подальше от любовных чар.
– Чего?
– Давай бери щит, Рыбьи мозги, и пошли отсюда.
В тот самый момент, когда я коснулся щита, мне стало ясно, что мы влипли. Я порвал что-то, чем он был прикреплен к приборной доске. Мне показалось, что это паутина, но, глянув на кусочек, оставшийся у меня на ладони, увидел, что это какое-то металлическое волокно, такое тонкое, что его почти незаметно. Это была растяжка.
– Стой, – сказала Аннабет.
– Поздно.
– На борту лодки написана та же греческая буква. «Эта». Это ловушка.
Раздался громкий звук, словно заскрежетал миллион шестеренок, и весь бассейн превратился в один гигантский механизм.
– Ребята! – крикнул Гроувер.
Купидоны на бортике натягивали луки. Прежде чем я успел подумать об укрытии, они выстрелили, но не в нас. Статуи выпустили стрелы друг в друга, и они полетели над бассейном. За ними тянулись блестящие тросики, и когда стрелы, перелетев на другую сторону, вонзались в землю, над нами образовалась гигантская «звездочка». Между тросиками волшебным образом заструились тонкие металлические нити, свиваясь в сетку.
– Нужно выбираться, – сказал я.
– Да ладно?! – фыркнула Аннабет.
Я схватил щит, и мы побежали, но карабкаться наверх по стенкам бассейна было куда труднее, чем спускаться вниз.
– Скорее! – завопил Гроувер.
Он пытался оставить для нас отверстие в сетке – но как только он к ней прикасался, золотые нити начинали опутывать его руки.
Головы купидонов открылись, и оттуда выскочили видеокамеры. Чашу бассейна озарили слепящие лучи прожекторов, и из динамиков загрохотал голос:
– Трансляция на Олимп начнется через минуту… Пятьдесят девять секунд, пятьдесят восемь…
– Гефест! – взвизгнула Аннабет. – Какая же я дура! Буква «эта» – то же самое, что «H», символ Гефеста. Он построил эту ловушку, чтобы застукать жену с Аресом. Сейчас на Олимпе начнут транслировать видео с нами, и мы выставим себя полными придурками!
Мы почти добрались до бортика, как вдруг зеркала открылись словно люки, выпуская наружу сотни крохотных металлических… существ.
Аннабет закричала.
Армия заводных ползучих гадов – бронзовые тельца, тонкие лапки, маленькие клещи вместо пасти, – клацая и скрежеща, мчалась на нас.
– Пауки! – ахнула Аннабет. – П-п-ааааа!
Такой я ее никогда не видел. Она в ужасе упала навзничь, и волна роботов-пауков сомкнулась бы над ней, если бы я не заставил ее встать и не потащил обратно к лодке.
Миллионы механических существ теперь сыпались со всех сторон, стремясь к центру бассейна и окружая нас. Я старался убедить себя, что они не запрограммированы на убийство, им нужно только загнать нас в ловушку, покусать и выставить дураками. Только вот эта ловушка была рассчитана на богов. А мы богами не были.
Мы с Аннабет забрались в лодку. Я отбивался от пауков, пытающихся заползти туда вслед за нами, и кричал Аннабет, чтобы она помогла, но, парализованная страхом, она только визжала.
– Тридцать, двадцать девять, – вел отсчет динамик.
Пауки начали выпускать металлические нити, пытаясь связать нас. Сначала они легко рвались, но их становилось всё больше, и пауки всё напирали. Я пинком отбросил одного, подобравшегося к ноге Аннабет, и он успел отщипнуть кусочек от моих новых серферских ботинок.
Гроувер в крылатых кроссовках летал над бассейном, стараясь разорвать сеть, но она не поддавалась.
Думай, говорил я себе, думай.
Вход в Туннель любви был под сетью. Мы могли убежать через него, но путь преграждали полчища механических пауков.
– Пятнадцать, четырнадцать, – надрывался динамик.
Вода, подумал я. Откуда в бассейн поступает вода?
И тут я увидел их: здоровенные трубы за зеркалами, откуда появлялись пауки. А над сеткой, рядом с одним из купидонов, возвышалась будка с окнами, где, судя по всему, находился пульт управления.
– Гроувер! – крикнул я. – Лезь в будку! Найди выключатель!
– Но…
– Давай!
Это было безумие, но другого шанса у нас не было. Пауки уже облепили нос лодки. Аннабет истошно вопила. Я должен был вытащить нас оттуда.
Гроувер уже был в будке и колотил по всем кнопкам.
– Пять, четыре…
Гроувер обреченно посмотрел на меня и поднял руки, давая понять, что перепробовал все кнопки, но безрезультатно.
Я закрыл глаза и подумал о волнах, бегущей воде, о реке Миссисипи. Я почувствовал знакомое напряжение в животе. И вообразил, что тяну океан прямо в Денвер.
– Два, один, ноль !
Из труб в бассейн с ревом хлынула вода, сметая пауков на своем пути. Я усадил Аннабет на сиденье рядом с собой и пристегнул ее за секунду до того, как волна ударила в борта лодки, переливаясь через них. Вода смыла пауков, мы промокли насквозь, но лодка не опрокинулась. Она развернулась, поднялась вместе с прибывающей водой и закружилась вокруг воронки.
Вокруг плавали бесчисленные пауки, искрящиеся от коротких замыканий, некоторых с такой силой швыряло о стенки бассейна, что они взрывались.
Софиты светили на нас. Камеры купидонов транслировали происходящее на Олимп.
Но я думал только о том, как утихомирить лодку. Я велел ей идти по течению и держаться подальше от стен. Мне показалось, что лодка послушалась. По крайней мере, она не разлетелась в щепки. Мы сделали еще один виток. Вода поднялась настолько, что еще чуть-чуть – и металлическая сетка разрезала бы нас на кусочки. И в этот момент нос лодки повернулся к туннелю, и мы сиганули в темноту.
Мы с Аннабет вопили, вцепившись в борта, пока лодка подскакивала на волнах, круто входила в повороты и накренялась вперед на сорок пять градусов, проносясь мимо картин с Ромео и Джульеттой и прочей слащавой чепухой.
Затем мы выскочили из туннеля – ночной ветер засвистел у нас в волосах – и помчались к выходу.
Если бы аттракцион работал как положено, мы бы проплыли через золотые Врата Любви и мирно плюхнулись во второй бассейн. Но возникла проблема. Врата Любви были заперты на цепь. Лодки, которые вынесло сюда до нас, громоздились впереди баррикадой: одна ушла под воду, вторая сломалась пополам.
– Отстегни ремень, – крикнул я Аннабет.
– С ума сошел?!
– Хочешь разбиться насмерть? – Я нацепил щит Ареса на руку. – Нам придется прыгнуть.
Моя идея была проста и безумна. Когда лодки столкнутся, мы воспользуемся моментом, чтобы оттолкнуться и перепрыгнуть через ворота. Я слышал, что люди так выживали в автокатастрофах, когда их отбрасывало на тридцать-сорок футов от места аварии. Если повезет – мы упадем в бассейн.
Похоже, Аннабет поняла, что я задумал. Когда ворота приблизились, она схватила меня за руку.
– По моей команде, – сказал я.
– Нет! По моей!
– Чего?
– Физика! – крикнула она. – Вектор силы определяет…
– Ладно! – заорал я. – По твоей  команде!
Она подождала немного… и еще немного… а потом крикнула:
– Сейчас!
Хрясь! 
Аннабет оказалась права. Если бы мы прыгнули по моему сигналу, то врезались бы в ворота. Благодаря ей мы взлетели на максимальную высоту. К несчастью, даже слишком высоко. Наша лодка врезалась в останки своих предшественниц, а нас подбросило в воздух, и мы, перелетев и ворота, и бассейн, должны были вот-вот грохнуться прямо на асфальт.
Что-то схватило меня сзади.
– Ай! – вскрикнула Аннабет.
Гроувер!
Он прямо в воздухе схватил меня за футболку, а Аннабет за руку и пытался удержать нас, но ускорение было слишком велико.
– Вы слишком тяжелые! – прокряхтел Гроувер. – Мы падаем!
Нас тянуло к земле по спирали. Гроувер делал все, что в его силах, чтобы замедлить падение.
Мы врезались в туристический стенд. Голова Гроувера угодила ровнехонько в дырку, куда туристы совали лица, чтобы сфотографироваться в образе Доброго кита Ну-Ну. Мы с Аннабет упали на землю, ушиблись, но по крайней мере остались живы. Щит Ареса по-прежнему был у меня на руке.
Отдышавшись, мы с Аннабет вытащили Гроувера из стенда и поблагодарили его за спасение. Я обернулся к «Волнительному любовному путешествию». Вода убывала. Наша лодка, врезавшись в ворота, разлетелась на кусочки.
В нескольких ярдах от нас, у первого бассейна купидоны все еще вели съемку. Статуи повернулись так, что их камеры были направлены на нас. Прожекторы били нам прямо в лицо.
– Шоу окончено! – крикнул я. – Спасибо за внимание! Доброй ночи!
Купидоны вернулись в изначальное положение. Свет погас. В парке снова стало темно и тихо, только во втором бассейне «Волнительного любовного путешествия» тихонько капала вода. Интересно, подумал я, Олимпийское шоу ушло на рекламную паузу? А хорошие ли у нас рейтинги?
Я терпеть не мог, когда надо мной издевались. И когда меня обманывали тоже. Мне не раз попадались хулиганы, которые обожали мучить меня. Я взвесил щит на руке и повернулся к друзьям:
– Пора нам поболтать с Аресом.

Глава шестнадцатая
Мы везем зебру в Вегас

Бог войны ждал нас на парковке у закусочной.
– Так-так, – сказал он. – Не угробили себя все-таки.
– Ты знал, что это ловушка, – выпалил я.
Арес ухмыльнулся:
– Держу пари, что хромой кузнец удивился, когда к нему в сети попалась пара глупых детишек. Вы хорошо смотрелись по телевизору.
Я швырнул ему щит:
– Ну ты и скотина!
Аннабет и Гроувер затаили дыхание.
Арес взял щит и подбросил его в воздух, как тесто для пиццы. Щит превратился в пуленепробиваемый жилет, и Арес закинул его на плечо.
– Видишь тот грузовик? – Он указал на фуру, припаркованную через дорогу. – Вот ваша тачка. Идет прямиком до Лос-Анджелеса с остановкой в Вегасе.
Сзади на фуре была надпись, которую я смог прочитать только потому, что белые буквы были напечатаны на черном фоне, что куда удобнее для людей с дислексией: «ДОБРОТА ИНТЕРНЕЙШНЛ: ГУМАННАЯ ПЕРЕВОЗКА ЖИВОТНЫХ. ОСТОРОЖНО: ЖИВЫЕ ДИКИЕ ЗВЕРИ».
– Ты шутишь, – сказал я.
Арес щелкнул пальцами, и задняя дверь фуры открылась.
– Бесплатная поездка на запад, салага. Хватит ныть. А это за работу. – Он снял с руля нейлоновый рюкзак и бросил мне.
Внутри оказалась чистая одежда для всех нас, двадцать баксов наличными, мешочек с золотыми драхмами и пачка печенья «Орео» с двойной начинкой.
– Не нужны мне твои вшивые…
– Спасибо, владыка Арес, – вмешался Гроувер, красноречиво взглянув на меня. – Большое спасибо.
Я заскрипел зубами. Наверняка не принять дар от бога значило смертельно его оскорбить, но я не желал иметь ничего, к чему прикасался Арес. Скрепя сердце я повесил рюкзак на плечо. Я понимал, что мой гнев вызван присутствием бога войны, но мне по-прежнему очень хотелось врезать ему по лицу. Он напомнил мне всех моих обидчиков: Нэнси Бобофит, Клариссу, Вонючку Гейба, язвительных учителей – всех уродов из школы, которые называли меня дураком и смеялись, когда меня исключали.
Я оглянулся и посмотрел на закусочную: внутри оставалась всего пара посетителей. Официантка, обслуживающая нас, нервно поглядывала в окно, как будто опасалась, что Арес может нам навредить. Она вытащила повара из кухни, указала на нас и что-то сказала. Тот кивнул, достал небольшой одноразовый фотоаппарат и сделал фото.
Отлично, подумал я. Завтра мы появимся во всех газетах.
Перед глазами замелькали заголовки: «ДВЕНАДЦАТИЛЕТНИЙ ПРЕСТУПНИК ИЗБИВАЕТ БЕЗЗАЩИТНОГО БАЙКЕРА».
– Ты должен мне еще кое-что, – напомнил я Аресу, стараясь не повышать голос. – Ты обещал, что расскажешь о маме.
– А ты уверен, что готов к таким новостям? – Он завел мотоцикл. – Она не умерла.
Земля едва не ушла у меня из-под ног.
– Что ты имеешь в виду?
– То, что ее забрали из лап Минотавра за секунду до смерти. Она же превратилась в золотой дождь, так? Это метаморфоза. Не смерть. Ее похитили.
– Похитили?! Зачем?!
– Тебе стоит подучить, что такое война, салага. Это называется захват заложника. Когда похищаешь кого-то, чтобы управлять кем-то другим.
– Никто мной не управляет.
Он рассмеялся:
– Что, правда? Увидимся, парень.
Я сжал кулаки:
– Что-то ты больно самоуверен, владыка Арес. Особенно для того, кто испугался каменных купидонов.
За его солнечными очками полыхнуло пламя, и меня обдало потоком горячего ветра.
– Мы еще встретимся, Перси Джексон. И будь начеку в следующий раз, когда тебе придется сражаться.
Он нажал на газ, «Харлей» взревел, сорвался с места и помчался по улице Деланси.
– Это было глупо, Перси, – заметила Аннабет.
– Плевать.
– Не стоит наживать себе врага среди богов. Особенно если речь идет об этом конкретном боге.
– Ребята, – подал голос Гроувер. – Простите, что вмешиваюсь, но… – Он указал на закусочную. У кассы расплачивались два последних покупателя – парни в одинаковых черных комбинезонах с белым логотипом на спине, таким же, как на грузовике «ДОБРОТЫ ИНТЕРНЕЙШНЛ». – Если мы хотим прокатиться с зоопарком, – сказал Гроувер, – стоит поторопиться.
Такая перспектива меня не радовала, но другого выхода не было. И к тому же Денвером я был сыт по горло.
Мы перебежали через дорогу, забрались в грузовик и закрыли за собой двери.

Первым, что меня поразило, был запах. Казалось, что я залез в самый большой на свете кошачий лоток. В трейлере было темно, и я снял колпачок с Анаклузмоса. В слабом бронзовом свете клинка перед нами предстало печальное зрелище. В грязных металлических клетках, стоящих в ряд, находились три самых несчастных животных, которых я когда-либо видел: зебра, лев-альбинос и похожее на антилопу животное, названия которого я не знал.
Кто-то бросил льву мешок репы, есть которую он, конечно, не захотел. Перед зеброй и антилопой стояли пенопластовые поддоны с мясным фаршем. У зебры в гриве запутались жвачки, словно кто-то от нечего делать плевался ими в нее. К одному из рогов антилопы был привязан дурацкий воздушный шарик серебристого цвета с надписью «ГОДЫ БЕРУТ СВОЕ!».
Скорее всего, льва все боялись и поэтому не подходили к нему, и бедолага ходил кругами по грязным подстилкам в клетке, которая была слишком мала для него, и тяжело дышал: в трейлере было жарко и душно. В его воспаленные глаза лезли мухи, а под белой шкурой отчетливо проступали ребра.
– И это вот доброта?! – вскрикнул Гроувер. – Гуманная перевозка?!
Он, кажется, готов был выскочить наружу и избить водителей свирелью, да и я бы с радостью помог, но тут загудел мотор, грузовик затрясся, и нам, чтобы не упасть, пришлось сесть.
Мы приютились в углу на каких-то заплесневелых мешках с кормом, стараясь не обращать внимания на вонь, жару и мух. Гроувер попытался, мекая, поговорить с животными, но они в ответ лишь грустно смотрели на него. Аннабет предложила поскорее открыть клетки и освободить их, но я сказал, что от этого будет мало толку, пока грузовик движется. К тому же что-то мне подсказывало, что льву мы можем понравиться куда больше репы.
Я нашел бутылку с водой и наполнил миски зверей, а потом с помощью Анаклузмозса вытащил из клеток перепутанные продукты. Льву я отдал фарш, а зебре и антилопе – репу.
Гроувер успокаивал антилопу, пока Аннабет ножом срезала с ее рога шарик. Она хотела вытащить жвачку из гривы зебры, но мы решили, что это слишком опасно, учитывая тряску. Попросив Гроувера передать животным, что еще чем-нибудь поможем им утром, мы устроились на ночь.
Гроувер свернулся калачиком на мешке репы; Аннабет открыла пачку «Орео» с двойной начинкой и принялась равнодушно грызть печенье; а я пытался утешить себя тем, что мы уже на полпути в Лос-Анджелес. На полпути к нашей цели. Сейчас только четырнадцатое июня. Солнцестояние наступит лишь двадцать первого. У нас полно времени.
Правда, я не представлял, что нас ждет дальше. Боги все время играли со мной. Гефесту по крайней мере хватило порядочности сделать это в открытую: установить камеры и устроить шоу со мной в главной роли. Но даже без камер мне казалось, что за моим квестом наблюдают. Я был для богов развлечением.
– Эй, Перси, – позвала меня Аннабет. – Прости за то, что я устроила в аквапарке.
– Все в порядке.
– Просто… – Она вздрогнула. – Пауки.
– Это из-за того, что случилось с Арахной, – догадался я. – Ее превратили в паука, потому что она осмелилась состязаться с твоей мамой в ткачестве, да?
Аннабет кивнула:
– С тех пор дети Арахны мстят детям Афины. Если в миле от меня есть паук, он меня отыщет. Ненавижу этих жутких тварей. В общем, за мной должок.
– Мы же команда, помнишь? – сказал я. – Да и наш летун Гроувер помог.
Я думал, он спит, но из угла раздалось:
– Я был крут, скажите?
Мы с Аннабет засмеялись.
Она разделила печенье и протянула мне половинку:
– А по почте Ириды… Лука правда ничего не сказал?
Я жевал печенье, не зная, что ответить. Разговор через радугу весь вечер не давал мне покоя.
– Лука сказал, что вы с ним давно знакомы. И что на этот раз у Гроувера все получится. Никто не превратится в сосну.
В тусклом свечении бронзового клинка было трудно разглядеть их лица.
Гроувер печально заблеял:
– Я должен был рассказать тебе правду с самого начала. – У него дрожал голос. – Но я боялся, что если ты узнаешь, какой я неудачник, то не возьмешь меня с собой.
– Ты и есть тот сатир, который пытался спасти Талию, дочь Зевса?
Он мрачно кивнул.
– А два других полукровки, друзья Талии, которые добрались до лагеря живыми… – я посмотрел на Аннабет. – Это были вы с Лукой, да?
Она положила нетронутое печенье:
– Как ты и говорил, Перси, полукровка семи лет в одиночку не сможет уйти далеко. Афина направила меня к тем, кто мне поможет. Талии было двенадцать. Луке – четырнадцать. Они оба сбежали из дома, как и я. И с радостью приняли меня. Они умели… отлично сражаться с монстрами, хотя их никто не тренировал. Когда Гроувер нашел нас, мы уже двигались из Вирджинии на север без особого плана, отбиваясь от монстров.
– Я должен был привести Талию в лагерь, – сказал Гроувер, шмыгая носом. – Только Талию. Хирон строго-настрого приказал не ввязываться ни во что, что может нас задержать. Мы знали, что Аид охотится за ней, но я просто не мог бросить Луку и Аннабет на произвол судьбы. Я думал… думал, что смогу довести их всех. Это из-за меня Милостивые нас догнали. Я испугался. На обратном пути мне стало так страшно, что я несколько раз свернул не туда. Если бы я был расторопнее…
– Перестань, – прервала его Аннабет. – Никто не думает, что ты виноват. И Талия не стала бы.
– Она пожертвовала собой ради нас, – несчастным голосом проговорил он. – Ее смерть на моей совести. На совете козлоногих старейшин тоже так сказали.
– Потому что ты не бросил двух полукровок умирать? – спросил я. – Это несправедливо.
– Перси прав, – согласилась Аннабет. – Если бы не ты, меня бы здесь не было, Гроувер. И Лука бы погиб. Не имеет значения, что говорят старейшины.
Гроувер по-прежнему шмыгал носом в темноте:
– Мне просто повезло. Самый жалкий сатир на свете – и именно мне выпало найти самых сильных полукровок этого столетия, Талию и Перси.
– Ты не жалкий, – настаивала Аннабет. – Ты самый смелый сатир, которого я знаю. Кто еще рискнул бы отправиться в Подземный мир? Уверена, Перси очень рад, что ты сейчас с нами. – Она дала мне тычка.
– Да, – сказал я, хотя для этого меня вовсе не обязательно было бить. – Ты нашел меня и Талию не случайно, Гроувер, везение тут ни при чем. Ты сатир с самым добрым сердцем на свете. И прирожденный искатель. И поэтому именно ты найдешь Пана.
Раздался глубокий довольный вздох. Я ждал, что Гроувер что-нибудь ответит, но его дыхание становилось все ровнее. Услышав храп, я понял, что он уснул.
– Как у него это получается? – изумился я.
– Не знаю, – сказала Аннабет. – Но ты молодец, что утешил его.
– Я не врал, я и правда так думаю.
Некоторое время мы ехали молча, трясясь на мешках с кормом. Зебра жевала репу. Лев слизнул с губ остатки фарша и с надеждой посмотрел на меня.
Аннабет теребила ожерелье, словно обдумывала новую стратегию.
– Та бусина с сосной, – сказал я. – Ты получила ее в первый год?
Она посмотрела на ожерелье. Видимо, ее рука потянулась к нему непроизвольно.
– Да, – кивнула она. – Каждый август старосты решают, какое событие за лето считать самым важным, и рисуют его на бусинах. У меня есть сосна Талии, горящая греческая трирема, кентавр в выпускном платье… да уж, то лето было странным…
– А перстень из колледжа принадлежал твоему отцу?
– Это не твое… – Она осеклась. – Да. Да, ему.
– Тебе необязательно рассказывать.
– Нет… я расскажу. – Аннабет судорожно вздохнула. – Папа прислал мне его в письме два лета назад. Это главный подарок, который сделала ему Афина. Он бы не получил докторскую степень в Гарварде без нее… Это долгая история. В общем, он сказал, что дарит мне его. Извинился за то, что вел себя как скотина, сказал, что любит меня и скучает. Просил, чтобы я вернулась домой и жила с ним.
– Звучит неплохо.
– Ну да… проблема в том, что я ему поверила. И поехала домой, но моя мачеха ни капельки не изменилась. Она боялась, что ее дети окажутся в опасности, если будут жить рядом с ненормальной девчонкой. На меня напали монстры. Мы поругались. Монстры напали снова. Мы снова поругались. Я даже не стала дожидаться конца зимних каникул. Позвонила Хирону и сразу вернулась в Лагерь полукровок.
– Не хочешь как-нибудь снова попробовать пожить с отцом?
Она не смотрела на меня.
– С чего бы? Я себе не враг.
– Ты не должна сдаваться, – сказал я. – Может, напишешь ему письмо?
– Спасибо за совет, – холодно ответила она, – но мой отец сделал выбор, он решил, с кем хочет жить.
Еще несколько миль мы проехали в тишине.
– А если боги перессорятся, все будет так, как во времена Троянской войны? – спросил я. – Афина с Посейдоном станут врагами?
Она положила голову на рюкзак, который дал нам Арес, и закрыла глаза:
– Я не знаю, как поступит мама. Знаю только, что буду сражаться вместе с тобой.
– Почему?
– Потому что ты мой друг, Рыбьи мозги. Есть еще глупые вопросы?
На это мне нечего было ответить. К счастью, мне и не пришлось. Аннабет уснула.
Мне было трудно последовать ее примеру, потому что Гроувер храпел, а белый лев смотрел на меня голодными глазами, но в конце концов и я сомкнул веки.

* * *

Подобные кошмары снились мне миллион раз: меня заставляли пройти стандартный тест в смирительной рубашке. Остальные ученики уже отправились на перемену, и учитель все время повторял: «Давай, Перси. Ты же не дурак. Возьми карандаш». 
Но вдруг события стали развиваться не так, как обычно.
Я повернул голову к соседней парте: за ней сидела девочка, тоже в смирительной рубашке. Это была девчонка моего возраста с непослушными черными волосами, растрепанными как у панка. Ее сверкающие зеленые глаза были подведены черным, а нос усыпан веснушками. Откуда-то я знал, кто она. Это была Талия, дочь Зевса.
Она попыталась выпутаться из смирительной рубашки, а потом свирепо взглянула на меня и рявкнула: «Ну, Рыбьи мозги?! Один из нас должен выбраться отсюда» .
Она права, подумал я во сне. Я вернусь в ту пещеру. И выскажу Аиду все, что думаю.
Смирительная рубашка растаяла на мне, и я провалился сквозь пол классной комнаты. Голос учителя начал изменяться и в конце концов зазвучал холодно и зло, отдаваясь эхом в глубинах колодца.
«Перси Джексон,  – сказал он. – Значит, обмен прошел успешно» .
Я снова оказался в пещере, вокруг меня опять закружились души умерших. Невидимое чудовище из расселины снова заговорило, но на этот раз оно обращалось не ко мне. Сила его голоса, вводящая в оцепенение, казалось, была направлена на кого-то другого.
«И он ничего не заподозрил?»  – спросил голос.
Другой голос, очень знакомый, ответил из-за моего плеча:
«Нет, повелитель. Он ничего не знает, как и остальные». 
Я оглянулся, но там никого не было. Говорящий был невидимым.
«Обман на обмане,  – проговорило чудовище из глубины. – Отлично». 
«Так и есть, повелитель,  – сказал голос из-за плеча. – Вас не зря называют Хитроумным. Но было ли это необходимо? Я сам мог бы принести вам то, что украл…» 
«Ты?!  – с презрением воскликнуло чудовище. – Ты уже показал свою никчемность. Если бы я не вмешался, ты бы все провалил». 
«Но повелитель…» 
«Успокойся, маленький слуга. За полгода мы многого достигли. Зевс закипает. Посейдон от отчаяния разыграл последнюю карту. И мы обратим это против него. Скоро ты получишь желанную награду и сможешь отомстить. Когда оба предмета окажутся в моих руках… но постой. Он здесь» .
«Что?  – Голос невидимого слуги зазвучал встревоженно. – Вы призвали его, повелитель?» 
«Нет.  – Всё внимание чудовища было теперь обращено на меня и пригвоздило меня к месту. – Это всё проклятая кровь его отца. Он слишком изменчив, слишком непредсказуем. Мальчишка сам пришел сюда». 
«Невозможно!»  – воскликнул слуга.
«Для такого слабака, как ты, – может быть,  – прорычал голос. И его холодная сила вновь обрушилась на меня. – Итак… хочешь увидеть сон про свой квест, юный полукровка? Изволь» .
Видение изменилось.
Я стоял в просторном тронном зале, стены которого были сделаны из черного мрамора, а пол – из бронзы. Передо мной возвышался жуткий пустой трон, сделанный из сплавленных друг с другом человеческих костей. У его подножия стояла мама, замершая в переливающемся золотом сиянии с вытянутыми руками.
Я хотел подойти к ней, но ноги меня не слушались. Я хотел протянуть к ней руки, но они истлели до костей. Меня окружила толпа скелетов в греческих доспехах, они закутали меня в шелк и возложили на голову лавровый венок, пропитанный ядом Химеры и обжигающий мне голову.
Раздался зловещий хохот:
«Слава тебе, герой-победитель!» 

Я резко проснулся.
Гроувер тряс меня за плечо.
– Грузовик остановился, – сказал он. – Мы думаем, они хотят проверить животных.
– Прячьтесь! – прошипела Аннабет.
Ей-то легко. Она просто надела волшебную кепку и исчезла. Нам с Гроувером пришлось забраться за мешки с кормом и притвориться репой.
Двери трейлера со скрипом открылись. Внутрь проникли солнечный свет и жар.
– Господи! – воскликнул один из водителей, махая рукой возле своего уродливого носа. – Лучше бы я технику возил. – Он забрался внутрь и налил немного воды из бутылки в миски животных.
– Жарко тебе, здоровяк? – спросил он льва и плеснул остаток воды ему прямо в морду.
Лев разгневанно взревел.
– Да-да-да, – сказал водитель.
Гроувер, прячущийся вместе со мной под мешками с репой, заметно напрягся. Для миролюбивого травоядного вид у него был очень уж кровожадный.
Водитель швырнул антилопе расплющенный пакет с «Хэппи-милом» и ухмыльнулся зебре:
– Как жизнь, полосатая? Хоть от тебя избавимся на этой остановке. Любишь шоу иллюзионистов? Это тебе понравится. Они распилят тебя пополам!
Зебра посмотрела прямо на меня полными ужаса глазами. Она не издала ни звука, но я ясно услышал ее мольбу: «Освободи меня, повелитель. Прошу!» 
Я застыл от изумления.
Стук-стук-стук  – что-то громко застучало в стену трейлера.
Водитель, который залез к нам, крикнул:
– Чего тебе, Эдди?
Голос снаружи – должно быть, Эдди – крикнул в ответ:
– Морис, чего орешь?
– А ты зачем стучишь?
Стук-стук-стук .
– Кто, я? – крикнул Эдди.
Морис закатил глаза и полез наружу, ворча, какой Эдди идиот.
Через секунду рядом со мной возникла Аннабет. Видимо, это она стучала, чтобы выманить Мориса из трейлера.
– Эти перевозки наверняка нелегальные, – сказала она.
– Точно, – подтвердил Гроувер. Он помолчал, словно прислушиваясь. – Лев говорит, эти парни промышляют контрабандой животных!
«Так и есть»,  – прозвучал у меня в голове голос зебры.
– Нужно их освободить! – воскликнул Гроувер.
Они с Аннабет посмотрели на меня, ожидая команды.
Я слышал зебру, но не слышал льва. Почему? Может, это очередная моя особенность и я могу разговаривать только с зебрами? И тут я вспомнил: лошади. Аннабет вроде говорила, что Посейдон создал лошадей. Может, поэтому я понимаю зебру?
Зебра сказала: «Открой мою клетку, повелитель. Прошу. Дальше я справлюсь сама». 
Эдди и Морис ругались снаружи, но я знал, что они могут в любой момент вернуться, чтобы снова мучить животных. Я схватил Анаклузмос и сбил замок с клетки зебры.
Зебра вырвалась на волю. Она повернулась ко мне и поклонилась: «Спасибо, повелитель». 
Гроувер поднял руку и произнес что-то вроде молитвы на козлином языке.
Когда Морис заглянул в трейлер, чтобы узнать, откуда шум, зебра перепрыгнула через него и выскочила на улицу. Раздались вопли, визг и гудки автомобилей. Мы подбежали к двери и успели увидеть, как зебра галопом скачет по широкому проспекту, пестрящему отелями, казино и неоновыми вывесками. Мы только что выпустили зебру в Лас-Вегас.
Морис с Эдди бросились за ней, а за ними побежали несколько полицейских с криками: «Эй! Для этого нужно разрешение!»
– Пора уходить, – сказала Аннабет.
– Сначала освободим остальных, – возразил Гроувер.
Я мечом сбил оставшиеся замки. Гроувер поднял руки и повторил ту же молитву, которую он читал зебре.
– Удачи, – пожелал я зверям.
Антилопа и лев выскочили из клеток и вместе помчались по улице.
Кто-то из туристов завизжал, но по большей части все расступались и фотографировали, думая, что это шоу, устроенное одним из казино.
– С животными все будет в порядке? – спросил я Гроувера. – Ну знаешь, пустыня все-таки…
– Не волнуйся, – ответил он. – На них благословение сатира.
– А что это значит?
– Это значит, что они благополучно доберутся до дикой природы, – сказал он. – У них будет вода, пища, укрытие – в общем, все что нужно, пока они не найдут безопасное место, где смогут жить.
– А нам такое благословение можно? – спросил я.
– Оно работает только с дикими животными.
– Получается, оно сработает только с Перси, – заключила Аннабет.
– Эй! – возмутился я.
– Шутка, – сказала она. – Пошли. Нужно выбираться из этого вонючего грузовика.
Мы вывалились из трейлера прямо в дневную жару. Температура была, наверное, градусов 110, и выглядели мы, вероятно, как поджаренные бродяги, но внимание всех было приковано к диким животным, и на нас почти никто не смотрел.
Мы прошли мимо отелей «Монте Карло» и «MGM». Миновали пирамиды, пиратский корабль, статую Свободы – это была небольшая копия, но при виде ее меня охватила тоска по дому.
Я и сам не знал, чего мы ищем. Может, место, где можно ненадолго спрятаться от жары, съесть сэндвич, выпить стакан лимонада и подумать, как нам двигаться на запад дальше.
Видимо, мы свернули не туда, потому что оказались в тупике перед отелем и казино «Лотос». Вход в здание был выполнен в виде огромного неонового цветка, лепестки которого подсвечивались и мигали. Никто не входил и не выходил, но сверкающие хромированные двери были открыты, и оттуда на улицу проникал охлажденный воздух с запахом каких-то цветов, может быть, лотосов. Я никогда не нюхал лотос, поэтому сказать наверняка не мог.
Швейцар улыбнулся нам:
– Привет, детишки. Вид у вас уставший. Не хотите ли зайти и присесть?
За последние недели я привык быть подозрительным: ведь любой мог оказаться монстром или богом. Попробуй догадайся. Но этот парень вроде как нормальный. Это было ясно с первого взгляда. К тому же я так обрадовался приветливому отношению, что кивнул и сказал, что мы с удовольствием заглянем. Когда мы оказались внутри и огляделись, Гроувер воскликнул:
– Ого!
Лобби представляло собой огромный игровой зал. И речь идет не о дешевой рухляди вроде «Пак-мэнов» и игровых автоматов. Водные горки спиралью вились вокруг стеклянного лифта, шахта которого уходила вверх этажей на сорок. Одна из стен была приспособлена для скалолазания. Тут даже поместился мост, с которого можно прыгнуть на тарзанке. Костюмы для виртуальной реальности были с настоящими лазерными пушками. И сотни видеоигр, в которые можно играть на больших экранах. Короче, здесь было все, о чем можно только мечтать. Мы заметили играющих ребят, правда, их было не так уж много. Никому не приходилось ждать своей очереди. Вокруг сновали официантки из многочисленных кафешек, где можно было заказать любое блюдо, какое только пожелаешь.
– Привет! – сказал портье. По крайней мере, я решил, что он портье. На нем была черно-белая гавайская рубашка со значками лотоса, шорты и шлепанцы. – Добро пожаловать в казино «Лотос». Вот ключ от вашей комнаты.
– Э-э… но… – промямлил я.
– Нет-нет, – засмеялся он. – Счет уже оплачен. Никаких дополнительных сборов или чаевых. Поднимайтесь на верхний этаж, комната 400-I. Если вам что-то понадобится, например, пена для джакузи или тарелки для стрельбы – в общем, все что угодно, – звоните на стойку регистрации. Вот ваши платежные карты «Лотос». Ими можно оплачивать заказы в ресторанах, игры и аттракционы. – Он вручил каждому из нас по зеленой пластиковой карте.
Я понимал, что произошла ошибка. Очевидно, он принял нас за детей каких-то миллионеров. Но я все-таки взял карту и спросил:
– Сколько на ней?
Он сдвинул брови:
– Вы о чем?
– Ну, как быстро на ней закончатся деньги?
Он расхохотался:
– Ах, это вы так шутите! Смешно! Хорошего отдыха!
Мы поднялись на лифте в свою комнату. Это был номер с тремя раздельными спальнями и баром, набитым конфетами, газировкой и чипсами. Можно было тут же связаться с обслуживанием номеров. Здесь были пушистые полотенца, водяные кровати и пуховые подушки, огромный телевизор со спутниковыми каналами и высокоскоростным Интернетом. На балконе было установлено джакузи и действительно автомат, выбрасывающий тарелки и специальный дробовик – можно было запускать глиняные тарелки прямо в небо над Лас-Вегасом и стрелять по ним. Уж не знаю, законно ли это было, но однозначно это было круто. Вид на Лас-Вегас-Стрип был просто потрясным, но я сомневался, что у нас будет время любоваться им – в таком-то номере.
– Ничего себе! – воскликнула Аннабет. – Как же тут…
– Хорошо, – сказал Гроувер. – Невероятно хорошо.
В шкафу я нашел одежду, и она подошла мне по размеру. Я нахмурился, потому что это показалось мне немного странным.
Рюкзак Ареса я выбросил в мусорку. Он мне больше не понадобится. Когда будем уходить, я просто куплю новый в магазине отеля.
Я принял душ: как же это было приятно после недели путешествия без возможности помыться! Я переоделся, съел пачку чипсов, выпил три банки колы и почувствовал себя так здорово, как не чувствовал уже давно. И только на задворках подсознания мелькала тревожная мысль. Кажется, мне что-то приснилось… Мне нужно поговорить с друзьями. Но это стопроцентно могло подождать.
Выйдя из комнаты, я обнаружил, что Аннабет и Гроувер тоже помылись и переоделись. Гроувер объедался картофельными чипсами, а Аннабет врубила «National Geographic».
– Тут столько каналов, – сказал я, – а ты включила «National Geographic». Ты чокнулась?
– Мне интересно.
– Тут классно, – заявил Гроувер. – Мне тут нравится.
Крылышки выпрыгнули у него из кроссовок, подняли его на фут от пола и поставили обратно, а он этого даже не заметил.
– Чем займемся? – спросила Аннабет. – Завалимся спать?
Мы с Гроувером переглянулись и ухмыльнулись. И оба достали зеленые карточки «Лотос».
– Пора играть, – сказал я.
Не знаю, когда в последний раз я так веселился. Моя семья была довольно бедной, и в нашем представлении шикануть значило поесть в «Бургер Кинге» и взять фильм напрокат. Пятизвездочный отель в Вегасе? Думать забудьте!
Я пять или шесть раз прыгнул с тарзанки, скатился по водной горке, съехал на сноуборде по искусственному лыжному склону, сыграл в лазертаг и снайпера ФБР в виртуальной реальности. Несколько раз, переходя от одного аттракциона к другому, я видел Гроувера. Он увлекся игрой в охоту наоборот, где олень стрелял в деревенских мужланов. Видел я и Аннабет: она разгадывала викторины и занималась прочей ерундой для умников. В зале был 3D-симулятор, в котором можно было построить собственный город: голографические здания вырастали перед тобой прямо на глазах. Мне он не показался интересным, но Аннабет была в восторге.
Даже не знаю, когда у меня впервые закралась мысль, что что-то не так.
Наверное, когда в зоне виртуальной реальности я играл в снайперов с одним парнишкой. Ему было лет тринадцать, но одет он был странно. Я подумал, что он сын какого-нибудь двойника Элвиса. На нем были расклешенные джинсы, красная футболка с черным кантом, а волосы накручены и намазаны гелем, как у девчонки из Нью-Джерси на вечере встречи выпускников.
Во время игры он сказал:
– Балдеж, чувак! Я тут две недели, и игры становятся все лучше и лучше.
Балдеж? 
Потом, когда мы общались, я назвал что-то «потрясным», и он на меня так уставился, будто никогда не слышал, чтобы так говорили.
Он сказал, что его зовут Дэррин, но когда я начал его расспрашивать, он заскучал и начал всё больше отвлекаться на игру.
– Эй, Дэррин, – позвал я.
– Чего?
– А какой сейчас год?
Он нахмурился:
– В игре?
– Нет. По-настоящему.
Он немного подумал:
– Тысяча девятьсот семьдесят седьмой.
– Нет. – Я немного испугался. – Я серьезно спрашиваю.
– Слышь, чувак. Не порти кайф. Я тут играю. – И он перестал обращать на меня внимание.
Я попытался поговорить с другими людьми – и понял, что это непросто. Они словно приклеились к телевизорам, видеоиграм, еде и прочим развлечениям. Один парень сказал мне, что сейчас 1985 год. Другой – что 1993-й. Все утверждали, что живут здесь совсем недолго, несколько дней, самое большее несколько недель. Точно они не знали – и не желали знать.
И тут я задумался: а сколько времени провел здесь я? Мне казалось, что прошла всего пара часов, но так ли это?
Я постарался вспомнить, что мы здесь делаем. Мы ехали в Лос-Анджелес. Должны были найти вход в Подземный мир. Мама… на один страшный миг я осознал, что не могу вспомнить ее имя. Салли. Салли Джексон. Я должен найти ее. Я должен помешать Аиду устроить Третью мировую войну.
Когда я нашел Аннабет, она все еще строила город.
– Пошли, – сказал я ей. – Нужно отсюда выбираться.
Она не ответила.
Я потряс ее:
– Аннабет?
Она сердито посмотрела на меня:
– Уходить? Ты о чем? Я только что построила башни…
– Это место – ловушка.
Она не ответила, и мне пришлось снова ее потрясти.
– Чего?
– Слушай. Подземный мир. Наш квест!
– Да ладно тебе, Перси. Всего пару минуточек.
– Аннабет, здесь есть люди из семьдесят седьмого года. Дети, которые так и не повзрослели. Заселишься сюда – и останешься навеки.
– И что? – спросила она. – Разве есть место лучше, чем это?
Я схватил ее за запястье и оттащил от игры.
– Эй! – взвизгнула она и ударила меня, но никто даже не обратил внимания. Все были слишком увлечены.
Я заставил ее посмотреть мне прямо в глаза.
– Пауки, – сказал я. – Огромные мохнатые пауки.
Она вздрогнула. Взгляд ее прояснился.
– О боги! – ахнула она. – Как долго мы…
– Не знаю, но нужно найти Гроувера.
Мы отправились на поиски и обнаружили его у той же игры в виртуального оленя-охотника.
– Гроувер! – крикнули мы в один голос.
– Сдохни, человек! – рычал он. – Сдохни, тупой загрязнитель земли!
– Гроувер!
Он навел на меня пластиковый пистолет и начал щелкать спусковым крючком, как будто я был картинкой на экране.
Переглянувшись с Аннабет, мы схватили Гроувера за руки и потащили прочь. Летучие кроссовки выпустили крылышки и потянули его ноги обратно, а он вопил:
– Нет! Я только что перешел на новый уровень! Нет!
К нам подскочил портье:
– Ну как, готовы получить платиновые карты?
– Мы уходим, – заявил я.
– Как жаль, – ответил он, и мне показалось, что говорит он искренне и своим уходом мы действительно разобьем ему сердце. – Мы только что открыли новый этаж с играми для владельцев платиновых карт.
Он протянул нам карты, и мне захотелось взять одну из них. Я знал, что, если возьму ее, никогда не покину это место. Я останусь здесь навеки, счастливый, буду развлекаться и скоро забуду о маме, о квесте, возможно, забуду даже, как меня зовут. И буду вечно играть в стрелялки с Дэррином, одетым в стиле диско.
Гроувер потянулся к карте, но Аннабет отдернула его руку и сказала:
– Нет, спасибо.
Пока мы шли к двери, запах еды и звуки игр все сильнее манили нас обратно. Я вспомнил о нашем номере наверху. Мы могли остаться на ночь, хоть раз поспать в нормальной постели…
Но мы выскочили из дверей казино «Лотос» и бросились бежать. Казалось, мы вышли в тот же день, когда вошли в казино, но что-то было не так. Погода была совсем другая. Надвигалась гроза, и над пустыней сверкали зарницы.
У меня на плече висел рюкзак Ареса, что было странно, потому что я помнил, как швырнул его в мусорку в номере 400-I, но в тот момент думать об этом было некогда.
Я бросился к ближайшему газетному киоску и сразу проверил, какой сейчас год. Слава богам, год был тот же, как когда мы вошли в казино. Затем я посмотрел на дату: двадцатое июня.
Мы провели в казино «Лотос» пять дней.
До летнего солнцестояния оставался всего один день. Один день, за который нам предстояло закончить квест.

Глава семнадцатая
Мы идем покупать водяные кровати

Это была идея Аннабет.
Она запихнула нас на заднее сиденье вегасского такси с таким видом, как будто у нас были деньги, и сказала водителю:
– В Лос-Анджелес, пожалуйста.
Водитель пожевал сигару и окинул нас взглядом:
– Это в трех сотнях миль отсюда. Вам придется заплатить вперед.
– Вы принимаете карты казино? – спросила Аннабет.
Он пожал плечами:
– Некоторые. И кредитки тоже. Только сначала нужно ее проверить.
Аннабет вручила ему зеленую карту «Лотоса».
Он скептически посмотрел на карточку, и Аннабет попросила:
– Проверьте ее.
Водитель послушался.
Счетчик застрекотал. Замигали огоньки. Наконец рядом со значком доллара высветился символ бесконечности.
Сигара выпала у водителя изо рта. Он оглянулся и посмотрел на нас выпученными глазами:
– Куда именно в Лос-Анджелес… э-э… ваше высочество?
– На пирс Санта-Моники. – Аннабет приосанилась. Было видно, что «ваше высочество» ей польстило. – Если доедем быстро, сможете оставить себе сдачу.
Возможно, не стоило ей этого говорить. Ведь стрелка спидометра так и не опустилась ниже девяноста пяти миль в час, пока мы мчались по пустыне Мохаве.

В дороге у нас была масса времени на разговоры. Я рассказал Аннабет и Гроуверу о своем последнем сне, но чем больше я старался вспомнить детали, тем больше они от меня ускользали. Судя по всему, из-за пребывания в «Лотосе» у меня в памяти что-то замкнуло. Я не мог вспомнить голос невидимого слуги, но был уверен, что знаю его. Слуга называл монстра не только «мой повелитель»… он пользовался каким-то особым именем или титулом…
– Молчаливый? – предположила Аннабет. – Богатый? Так называют Аида.
– Может быть… – ответил я, хотя, похоже, всё это было не то.
– Тронный зал похож на Аидов, – добавил Гроувер. – Его обычно так и описывают.
Я покачал головой:
– Что-то не так. Тронный зал не был главной частью сна. А этот голос из бездны… Не знаю. Он не похож на голос бога.
Глаза Аннабет округлились.
– Что? – спросил я.
– А… ничего. Просто я… Нет, это должен быть  Аид. Может, он подослал этого вора, невидимку, украсть великую молнию, и что-то пошло не так…
– Например?
– Я… я не знаю, – призналась она. – Но понимаешь, если он украл символ власти Зевса с Олимпа и боги начали за ним охоту, всякое могло случиться. Может, вору пришлось спрятать жезл или он его потерял. В общем, Аиду он его так и не донес. Ведь об этом говорил голос в твоем сне? Вор не справился. Тогда понятно, что было нужно фуриям, когда они напали на нас в автобусе. Возможно, они решили, что мы нашли великую молнию.
Что-то не давало Аннабет покоя, но я не понимал что. Вид у нее был бледный.
– Но если бы я нашел его молнию, – сказал я, – зачем мне было отправляться в Подземный мир?
– Чтобы угрожать Аиду, – предположил Гроувер. – Подкупить или шантажировать его, чтобы вернуть твою маму.
Я присвистнул:
– Для козлика ты очень коварен.
– Что ж, спасибо.
– Только вот чудовищу из бездны нужны два предмета, – сказал я. – Если первый – это молния, то какой же тогда второй?
Гроувер обескураженно покачал головой.
Аннабет смотрела на меня так, будто знала, какой вопрос я хочу задать, и молча умоляла меня этого не делать.
– Ты ведь догадываешься, кто может скрываться в той бездне? – спросил я у нее. – Если это все-таки не Аид.
– Перси… давай не будем об этом. Потому что если это не Аид… Нет. Это должен быть Аид.
За окнами мелькала пустыня. Мы проехали мимо знака «ГРАНИЦА ШТАТА КАЛИФОРНИЯ, 12 МИЛЬ».
Мне казалось, от меня ускользает что-то очень простое, но очень важное. Примерно так бывало, когда я смотрел на обычное слово, но не понимал его, потому что одна или две буквы уплывали со строчки. Чем больше я думал о квесте, тем больше убеждался, что Аид здесь не главный злодей. Дело было в чем-то другом, куда более опасном.
Но мы мчались по направлению к Подземному миру со скоростью девяносто пять миль в час, рассчитывая, что именно Аид украл символ власти Зевса. Если, оказавшись на месте, мы выясним, что ошиблись, у нас не будет времени, чтобы предпринять что-то еще. Солнцестояние пройдет, и начнется война.
– Ответ будет в Подземном мире, – заверила меня Аннабет. – Ты видел души умерших, Перси. Они могут быть только в одном месте. Мы все делаем правильно.
Она попыталась поднять наш боевой дух, предлагая хитроумные планы, как нам пробраться в Царство мертвых, но на душе у меня было неспокойно. Мы слишком многого не знали. Это было все равно что зубрить перед экзаменом, не зная предмета. И поверь, со мной такое бывало не раз.
Такси мчало на запад. Каждый порыв ветра в Долине Смерти напоминал мне о душах умерших. Каждый раз, когда я слышал, как шипят тормоза грузовиков, мне мерещился в этом звуке змеиный голос Ехидны.

На закате такси высадило нас на пляже в Санта-Монике. Здесь было в точности так, как показывают в кино о Лос-Анджелесе, только пахло не очень. На пирсе были установлены аттракционы, вдоль тротуаров росли пальмы, бездомные спали на песке, а серфингисты поджидали подходящую волну.
Мы с Гроувером и Аннабет шли вдоль полосы прибоя.
– И что теперь? – спросила Аннабет.
Лучи заходящего солнца золотили воды Тихого океана. Я подумал о том, как же давно я стоял на пляже в Монтоке, на противоположном конце страны, и смотрел совсем на другое море.
Неужели существует бог, которому подвластно все это? Как там говорил учитель естествознания? Две трети земной поверхности покрыты водой? Неужели я сын кого-то настолько могущественного?!
Я зашел в воду.
– Перси? – удивилась Аннабет. – Что ты делаешь?
Но я заходил все дальше: по пояс, затем по грудь.
Она крикнула:
– Знаешь, какая грязная тут вода? Целая куча ядовитых…
В этот момент моя голова погрузилась под воду.
Сначала я задержал дыхание. Очень трудно заставить себя вдохнуть воду. В конце концов сдерживаться больше не было сил. Я сделал вдох. И конечно оказалось, что я могу свободно дышать.
Я пошел по подводной косе. Это было странно, но я хорошо ориентировался в мутной воде. Я различал ребристую поверхность дна. Видел колонии плоских морских ежей на отмелях. И даже мог рассмотреть течения, свивающие в спирали теплые и холодные потоки.
Что-то потерлось о мою ногу. Взглянув вниз, я чуть не выскочил из воды как баллистическая ракета. Рядом со мной в воде скользила акула-мако длиной пять футов. Но она не нападала. Она норовила уткнуться в меня носом. Следовала за мной по пятам как собака. Я осторожно коснулся ее спинного плавника. Она поерзала, словно желая сказать, чтобы я держался крепче. Я схватился за плавник двумя руками, и акула поплыла, увлекая меня за собой в темноту. Она донесла меня до места, где песчаное дно обрывалось и вниз уходила глубокая пропасть. Мне показалось, что я стою на краю Большого каньона в полночь, когда разглядеть почти ничего невозможно, но ты знаешь, что перед тобой пустота.
Поверхность воды мерцала примерно в ста пятидесяти футах над головой. Я знал, что давление должно было раздавить меня – хотя вообще-то дышать под водой тоже невозможно. Мне стало интересно, насколько глубоко я могу погрузиться: может, у меня получится опуститься на самое дно Тихого океана?
Вдруг что-то замерцало внизу во мраке, оно приближалось, становилось все больше и больше. Я услышал женский голос, похожий на мамин:
– Перси Джексон.
Когда она подплыла ближе, я смог увидеть ее яснее. У нее были развевающиеся черные волосы и зеленое шелковое платье. От женщины исходило мерцающее свечение, а ее глаза были настолько прекрасны, что я не сразу заметил морского конька размером с лошадь, верхом на котором она прибыла.
Она спешилась. Морской конек и акула начали резвиться и играть в догонялки. Подводная дама улыбнулась мне:
– Ты многого достиг, Перси Джексон. Молодец.
Я не знал, как мне следует отвечать, поэтому поклонился:
– Это с вами я разговаривал в реке Миссисипи?
– Да, дитя. Я нереида, морской дух. Мне сложно находиться в верховьях реки, но наяды, мои пресноводные кузины, помогали мне поддерживать жизненную силу. Они почитают Владыку Посейдона, хотя не служат при его дворе.
– А… вы служите при дворе Посейдона?
Она кивнула:
– Уже много лет на свет не появлялось дитя Морского бога. Мы с большим интересом наблюдали за тобой.
В этот момент я вспомнил лица, которые видел в волнах на побережье Монтока, когда был маленьким, – лица улыбающихся женщин. Раньше я не придавал этому особого значения, ведь странностей в моей жизни хватало.
– Если я так интересен отцу, почему же он не пришел? – спросил я. – Почему не захотел сам поговорить со мной?
Из глубины поднялось холодное течение.
– Не суди Владыку моря слишком строго, – сказала нереида. – Он на пороге войны, которой не желает. Сейчас он слишком занят. К тому же ему запрещено напрямую помогать тебе. Богам нельзя проявлять такую благосклонность.
– Даже к своим детям?
– Особенно к ним. Боги могут влиять на вас лишь косвенно. Поэтому я принесла тебе предупреждение и дар. – Она протянула руку. В ее ладони блеснули три белые жемчужины. – Я знаю, что ты держишь путь в царство Аида, – сказала она. – Лишь немногим смертным удавалось войти туда и вернуться живыми: Орфею, великому музыканту; Геркулесу, великому силачу; и Гудини, который мог освободиться даже из глубин Тартара. Можешь ли ты похвастаться такими талантами?
– Э… нет, мэм.
– Но у тебя есть кое-что другое, Перси. Таланты, которые ты только начинаешь постигать. Оракулы предсказали тебе великую и страшную судьбу, если ты доживешь до зрелости. Посейдон не даст тебе погибнуть прежде срока. Поэтому возьми жемчужины, и когда придет нужда, раздави одну ногой.
– И что произойдет?
– Это, – ответила она, – зависит от нужды. Но помни: что принадлежит морю, всегда вернется в обратно в море.
– А какое предупреждение?
Ее глаза сверкнули зеленым:
– Слушай свое сердце – или все потеряешь. Аид питается сомнениями и отчаянием. Если станешь сомневаться в себе – он тебя обманет. Добровольно он ни за что не отпустит тебя из своего царства. Не теряй веру. Удачи, Перси Джексон. – Она подозвала морского конька и, оседлав его, стала удаляться в глубину.
– Постойте! – крикнул я. – В реке вы сказали не доверять дарам. Каким дарам?
– До свидания, юный герой. – Ее голос становился все тише. – Слушай свое сердце.
Она превратилась в зеленое светящееся пятнышко, но и оно вскоре исчезло.
Мне хотелось последовать за ней вглубь, чтобы увидеть двор Посейдона. Но я посмотрел наверх: закат угасал, и поверхность воды становилась все темнее. Меня ждали друзья. У нас осталось так мало времени…
Я оттолкнулся от дна и поплыл к берегу.
Когда я вышел на пляж, моя одежда тут же высохла. Я рассказал Гроуверу и Аннабет о том, что произошло, и показал им жемчужины.
– За все дары приходится платить, – поморщилась Аннабет.
– Эти мне дали просто так.
– Нет. – Она покачала головой. – Бесплатных обедов не бывает. Это греческая поговорка, но смысл и в переводе ясен. Заплатить придется. Только позже.
На этой веселой ноте мы зашагали прочь от моря.

На оставшуюся в рюкзаке Ареса мелочь мы купили билеты на автобус до Западного Голливуда. Я показал водителю бумажку с адресом Подземного мира, которую нашел в «Магазине садовых гномов тетушки Эм», но он никогда не слышал о «Студии звукозаписи DOA».
– Ты похож на кого-то из телевизора, – сказал водитель. – Актер, что ли?
– Э-э… я каскадер и дублер… заменяю разных актеров-детей.
– А! Тогда все ясно.
Поблагодарив его, мы быстро сошли на следующей остановке.
Мы долго бродили пешком в поисках студии «DOA». Судя по всему, никто не знал, где это. И в телефонной книге ее не было.
Дважды нам приходилось сворачивать в переулки, чтобы не пересекаться с полицейскими машинами.
В один момент я застыл перед магазином электроники: в витрине по телевизору показывали интервью кое с кем очень знакомым – с моим отчимом Вонючкой Гейбом. Он беседовал с Барбарой Уолтерс словно суперзвезда. Она брала у него интервью в нашей квартире, пока он играл в покер, а рядом с ним сидела какая-то молодая блондинка и гладила его по руке.
По его щеке скатилась лицемерная слеза, и он сказал:
«Признаюсь честно, мисс Уолтерс, если бы не милая Шугар, мой психотерапевт, я бы не выдержал. Пасынок лишил меня всего, что было мне дорого. Жены… моего «Camaro»… П-простите. Мне трудно говорить об этом».
«Только посмотрите, граждане Америки. – Барбара Уолтерс повернулась к камере. – Убитый горем мужчина. Подросток с серьезными проблемами. Позвольте я снова покажу вам свежее фото юного беглеца, сделанное неделю назад в Денвере».
На экране появилось зернистое изображение меня, Аннабет и Гроувера, стоящих возле закусочной в Колорадо и разговаривающих с Аресом.
«Кто остальные дети на этом фото? – патетически вопрошала Барбара Уолтерс. – Что за мужчина с ними? Кто же на самом деле Перси Джексон: хулиган, террорист или жертва нового жуткого культа, которой промыли мозги? После рекламы мы побеседуем с ведущим детским психологом. Не переключайтесь».
– Пошли, – сказал Гроувер и оттащил меня от витрины, прежде чем я успел разбить ее кулаком.
С наступлением темноты на улицах начали появляться устрашающие личности, ищущие развлечений. Нет, пойми меня правильно. Я из Нью-Йорка. И напугать меня непросто. Но в Лос-Анджелесе всё совсем не так, как в Нью-Йорке. Дома тебе все знакомо. Неважно, насколько велик город – ты никогда в нем не заблудишься. Не запутаешься в улицах и линиях метро. У них есть своя система. И если ты не дурак, с тобой ничего плохого не случится.
В Лос-Анджелесе всё по-другому. Он раздается во все стороны, в нем царит хаос и очень сложно передвигаться. Лос-Анджелесу недостаточно быть большим – чтобы доказать свою величину, он решил быть громким, непонятным и запутанным. Я понятия не имел, как нам отыскать вход в Подземный мир до завтрашнего дня, то есть до летнего солнцестояния.
На пути нам попадались бандиты, бродяги и уличные торговцы, которые смотрели на нас так, будто прикидывали, сколько денег можно с нас стрясти.
Когда мы торопливо проходили мимо какой-то подворотни, из темноты раздался голос:
– Эй, ты.
Я остановился как последний идиот.
Не успел я и глазом моргнуть, как нас окружила группа парней. Всего их было шестеро – белые ребята в дорогих шмотках, и лица у них были совсем не приветливые. Прямо как ученики из Академии Йэнси: богатенькие папенькины сынки, решившие поиграть в плохих парней.
Я машинально снял колпачок с Анаклузмоса.
Когда откуда ни возьмись у меня в руках появился меч, парни попятились, но их главарь был то ли тупой как пробка, то ли очень смелый, потому что продолжал напирать на меня с ножом.
И тут я совершил ошибку – взмахнул мечом.
Парень заорал. Но, похоже, он был на сто процентов смертным, потому что клинок прошел сквозь его грудь, не причинив никакого вреда.
Он посмотрел вниз:
– Что за…
Сообразив, что у нас остается секунды три до тех пор, пока его изумление сменится злостью, я завопил Аннабет и Гроуверу:
– Бежим!
Оттолкнув двоих хулиганов, преграждавших нам путь, мы припустили по улице, не разбирая дороги. Когда мы резко свернули, Аннабет крикнула:
– Туда!
В окру́ге только один магазин был открыт. Витрины его подсвечивались неоновыми огоньками, а над дверью была вывеска: «ДВОЦЕ РС ВОДЫМИЯН ВАТКРОЯМИ КРУСТИ».
– «Дворец с водяными кроватями Крусти», – перевел Гроувер.
В такое место я бы вряд ли заглянул без крайней необходимости, но сейчас, кажется, именно она и возникла.
Мы заскочили в двери, нырнули за водяную кровать и пригнулись. Миг спустя по улице пробежали хулиганы.
– Похоже, оторвались, – выдохнул Гроувер.
– От кого оторвались? – спросил голос у нас за спиной.
Мы разом подпрыгнули на месте. Позади нас стоял человек, похожий на динозавра в домашнем костюме. В нем было не меньше семи футов роста, а волос у него не было вообще. Кожа у него была серая, морщинистая, над глазами нависали тяжелые веки, а улыбка казалась холодной, как у рептилии. Он медленно двинулся к нам, но у меня возникло чувство, что при необходимости он может быть очень быстрым.
Костюм он будто позаимствовал в казино «Лотос». Родом эти вещи были точно из семидесятых. Шелковая рубашка в «огурцах», расстегнутая наполовину, обнажала безволосую грудь. Лацканы вельветового пиджака были шириной со взлетно-посадочную полосу. А уж серебряные цепочки на шее – их было просто не сосчитать.
– Я Крусти, – улыбнулся он, показав покрытые желтым налетом зубы.
Мне так и хотелось ему ответить «Да, я заметил», но я сдержался и сказал:
– Извините за вторжение. Мы просто смотрим.
– Хотите сказать – прячетесь от тех нехороших ребят? – проворчал он. – Они тут каждую ночь шатаются. И благодаря им у меня много посетителей. Ну, хотите посмотреть водяные кровати?
Я хотел было ответить «Нет, спасибо», но он положил здоровенную лапу мне на плечо и подтолкнул меня к торговому залу.
Здесь были все виды водяных кроватей, какие только можно вообразить: из всевозможных пород дерева, с разными узорами на простынях; кровати королевских размеров и даже императорских (причем император этот явно правил целой Вселенной).
– Вот моя самая популярная модель. – Крусти гордо провел рукой над кроватью, застеленной черными атласными простынями, в изголовье которой были встроены лавовые лампы. Матрас вибрировал так, что кровать была похожа на нефтяное желе. – Массаж миллиона рук, – похвастался Крусти. – Давайте испробуйте. Подремлите чуток. Я не против. Все равно сегодня дело не идет.
– Э-э, – промямлил я. – Не думаю…
– Массаж миллиона рук! – воскликнул Гроувер и плюхнулся на кровать. – Ой, ребята! Как круто!
– Хмм, – проговорил Крусти, почесывая грубый подбородок. – Почти, почти.
– Почти что? – спросил я.
Он посмотрел на Аннабет:
– Сделай одолжение, приляг вот на эту кровать. Возможно, она подойдет.
– Но что… – начала Аннабет.
Ободряюще похлопав ее по плечу, он подвел ее к модели «Сафари Делюкс», у которой на каркасе из тикового дерева были вырезаны львы, а матрас был застелен леопардовым покрывалом. Аннабет не хотела ложиться, но Крусти ее подтолкнул.
– Эй! – запротестовала она.
Крусти щелкнул пальцами:
– Ergo! 
Из боковин кровати выскочили веревки и обвились вокруг Аннабет, привязывая ее к матрасу.
Гроувер хотел встать, но из черной кровати тоже выпрыгнули веревки и сковали его.
– Н-не к-к-крут-то! – завопил он. Голос его дрожал от вибраций массажного матраса. – С-совс-сем н-не к-крут-то!
Гигант посмотрел на Аннабет, а затем повернулся ко мне и улыбнулся:
– Почти, чтоб его.
Я было попятился, но его рука схватила меня за затылок:
– Тише, парень. Не волнуйся. Мы сейчас и тебе что-нибудь подберем.
– Отпусти моих друзей.
– Ну конечно отпущу. Но сначала подгоню их по размеру.
– Ты о чем?
– Видишь, все кровати длиной по шесть футов. Твои друзья низковаты. Нужно подогнать их по размеру.
Аннабет и Гроувер продолжали вырываться.
– Ненавижу неточные мерки, – пробормотал Крусти. – Ergo! 
Из изголовья и задней стенки обеих кроватей появились новые веревки, схватили Аннабет и Гроувера за щиколотки и подмышки и стали растягивать моих друзей.
– Не волнуйся, – сказал мне Крусти. – Это просто растяжка. Вытянем их позвоночники на пару-тройку дюймов. Возможно, они даже в живых останутся. А теперь давай-ка и тебе найдем подходящую кровать.
– Перси! – закричал Гроувер.
Я лихорадочно соображал. Одолеть гиганта-продавца в одиночку мне было не под силу.
– Тебя ведь на самом деле зовут не Крусти? – спросил я.
– Официально Прокруст, – признался он.
– Растягивающий, – перевел я.
И вспомнил, что по легенде это был гигант, который чуть не загубил Тесея, направлявшегося в Афины, своим буйным гостеприимством.
– Да, – сказал продавец. – Но кто сможет выговорить «Прокруст»? Для бизнеса не годится. А вот «Крусти» каждый легко скажет.
– Ты прав. Звучит отлично.
У него загорелись глаза:
– Думаешь?
– Разумеется! – воскликнул я. – А качество кроватей? Великолепное!
Он широко улыбнулся, но хватки не ослабил:
– Я говорю об этом покупателям. Каждый раз. Никто не смотрит на качество. Часто ли ты видел изголовья со встроенными лавовыми лампами?
– Нечасто.
– Вот именно!
– Перси! – крикнула Аннабет. – Что ты делаешь?!
– Не обращай на нее внимания, – сказал я Прокрусту. – Она просто невыносима.
Гигант рассмеялся:
– Все мои покупатели такие. Мне еще не попался ни один ростом ровно шесть футов. О чем они только думают! А потом еще жалуются из-за подгонки по размеру.
– А что ты делаешь, если покупатель выше шести футов?
– О, такое постоянно случается. Но это легко исправить. – Он отпустил меня и, не успел я опомниться, потянулся к стоящему неподалеку столу, вытащил огромный латунный топор с двумя лезвиями и сказал: – Я просто кладу их по центру, а все лишнее с обеих сторон отсекаю.
– А, – протянул я, нервно сглотнув. – Умно.
– Как приятно встретить понимающего покупателя!
Веревки тянули моих друзей все сильнее. Аннабет бледнела. Гроувер булькал, как гусь, которого душат.
– Слушай, Крусти… – Я старался говорить веселым голосом. Мой взгляд упал на табличку со скидкой на кровати для молодоженов, сделанной в форме сердца. – А здесь правда есть гасящие колебания стабилизаторы?
– Конечно! Испробуй сам.
– Да, возможно, я так и сделаю. А справятся ли они с кем-то крупным, вроде тебя? Неужели матрас даже не дрогнет?
– Гарантирую.
– Быть не может.
– Может.
– Покажи.
Он с готовностью уселся на кровать и похлопал рукой по матрасу:
– Видишь? Все ровно.
Я щелкнул пальцами:
– Ergo! 
Веревки обвились вокруг Крусти и прижали его к кровати.
– Эй! – завопил он.
– Расположите-ка его по центру, – велел я.
Веревки исполнили мою команду. Голова Крусти свисала с одного конца кровати. С другого – торчали его ноги.
– Нет! – запротестовал он. – Подожди! Я просто показывал!
Я снял колпачок с Анаклузмоса:
– Только чуть-чуть подправим…
Я ни капельки не колебался. Если бы Крусти оказался человеком, я бы все равно не смог ему навредить. Если же он монстр, он заслуживает на некоторое время превратиться в пыль.
– Ты умеешь торговаться, – сказал он. – Я дам тебе тридцатипроцентную скидку на некоторые витринные образцы!
– Пожалуй, начнем с головы. – Я занес меч.
– Отдам в кредит! Полгода без процентов!
Я взмахнул мечом. С предложениями Крусти было покончено.
Я разрезал веревки на других кроватях. Аннабет и Гроувер поднялись на ноги. Они стонали, морщились и ругали меня на чем свет стоит.
– Ты подросла, – заметил я.
– Очень смешно, – огрызнулась Аннабет. – В следующий раз давай побыстрее.
Я посмотрел на стенд над столом Крусти. На нем висели рекламы курьерской службы Гермеса и новейшего справочника монстров Лос-Анджелеса («Лучшие монструозные желтые страницы!»). Под ними был прикреплен ярко-оранжевый флаер «Студии звукозаписи DOA», предлагающий награду за души героев. Прямо под надписью «Постоянно ищем новые таланты!» был адрес студии и карта.
– Пошли, – сказал я друзьям.
– Дай отдышаться, – пожаловался Гроувер. – Нас чуть насмерть не растянули!
– Значит, вы готовы отправиться в Подземный мир, – заметил я. – Мы в квартале от него.

Глава восемнадцатая
Аннабет оказывается дрессировщицей

Мы стояли в тени на бульваре Валенсия, разглядывая золотую надпись, выгравированную на черном мраморе: «СТУДИЯ ЗВУКОЗАПИСИ DOA».
Ниже, на стеклянных дверях, было выведено по трафарету: «ТОРГОВЦАМ, ПРАЗДНОШАТАЮЩИМСЯ И ЖИВЫМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».
Было около полуночи, но в вестибюле горел яркий свет и толпились люди. За столом сидел сурового вида охранник в солнечных очках и с наушником.
Я повернулся к друзьям:
– Ладно. Действуем по плану.
– План. – Гроувер сглотнул. – Да. У нас отличный план.
– А если у нас не получится? – спросила Аннабет.
– Не будь пессимисткой.
– Действительно, – съязвила она, – мы ведь отправляемся в Царство мертвых – где тут повод для пессимизма!
Я достал из кармана жемчужины – три молочно-белых шарика, которые подарила мне нереида в Санта-Монике. Понять, какой от них может быть толк в случае, если что-то пойдет не так, было сложно.
Аннабет положила мне руку на плечо:
– Прости, Перси. Ты прав, у нас получится. Все будет хорошо. – Она легонько толкнула Гроувера.
– А, да, точно! – спохватился он. – Мы же добрались сюда. Значит, и жезл вернем, и маму твою спасем. Проще простого.
Я посмотрел на друзей с нескрываемой благодарностью. Пару минут назад их по моей милости чуть не разорвали пополам на дорогущих водяных кроватях – а теперь они храбрились, стараясь подбодрить меня.
Я положил жемчужины обратно в карман:
– Пойдем покажем этим в Подземном мире, где раки зимуют.
Мы вошли в вестибюль.
Из скрытых динамиков лилась приглушенная музыка. Ковер и стены здесь были стального цвета. По углам рос молочай, напоминавший руки скелетов. Мебель была обтянута черной кожей. Присесть в вестибюле было некуда, везде были люди: они сидели на диванах, стояли, глазели в окна и ждали лифтов. Никто не двигался, не разговаривал – они вообще ничего не делали. Скользя по присутствующим взглядом, нельзя было заподозрить, что с ними что-то не так, но стоило мне повнимательнее присмотреться к кому-то – и он оказывался… прозрачным. Тела собравшихся здесь людей просвечивали насквозь.
Стол охранника располагался на возвышении, поэтому приходилось смотреть на него снизу вверх.
Это был высокий элегантный мужчина с кожей цвета шоколада и обесцвеченными волосами, постриженными по-военному коротко. На нем были темные очки в черепаховой оправе и шелковый итальянский костюм в тон волосам, к лацкану которого была прикреплена черная роза, а под ней серебряный бейджик с именем.
Приглядевшись к бейджику, я с недоумением посмотрел на охранника:
– Вас зовут Хирон?
Он наклонился ко мне через стол. В его очках я видел свое отражение, а улыбался он ласково и холодно, прямо как питон, намеревающийся тебя слопать.
– Какой благородный молодой человек. – У него был странный акцент. Может, он британец, а может, английский и вовсе для него неродной язык. – Скажи-ка, дружок, я похож на кентавра?
– Н-нет.
– Сэр, – спокойно добавил он.
– Сэр, – повторил я.
Он взялся за бейджик и провел пальцем под надписью:
– Читать умеешь, дружок? Тут написано Х-А -Р-О-Н. Повторяй за мной: ХА-РОН.
– Харон.
– Восхитительно! А теперь: мистер  Харон.
– Мистер Харон, – сказал я.
– Молодец. – Он снова сел ровно. – Ненавижу , когда меня путают со старым конягой. Ну что ж, чем могу помочь, юные покойники?
От такого вопроса я просто оторопел и посмотрел на Аннабет в поисках поддержки.
– Мы хотим попасть в Подземный мир, – сказала она.
– Хм, это что-то новенькое, – скривил губы Харон.
– Правда? – спросила она.
– Прямо и честно. Никаких криков. Никаких «Мистер Харон, это какая-то ошибка». – Он смерил нас взглядом. – Как же вы умерли?
Я ткнул Гроувера в бок.
– Ой, – вскрикнул он. – Э-э… утонули… в джакузи.
– Все трое? – спросил Хирон.
Мы кивнули.
– Большое, видимо, джакузи. – Вид у него был слегка изумленный. – И наверняка у вас нет монет, чтобы заплатить за вход. Видите ли, будь вы взрослыми, я бы мог принять ваши карты «Американ Экспресс» или просто вписать стоимость переправы в ваш последний счет за кабельное. Но когда имеешь дело с детьми… увы, к смерти никто не готов. Полагаю, вам придется присесть и подождать пару столетий.
– Но у нас есть монеты. – Я положил на стол три золотые драхмы – часть заначки, обнаруженной в магазине Крусти.
– Ну надо же… – Харон облизнул губы. – Настоящие драхмы. Настоящие золотые драхмы. Я их не видел уже… – Его пальцы жадно потянулись к монетам.
У нас почти получилось.
Но тут Харон посмотрел на меня. Холодный взгляд из-за очков, казалось, вот-вот просверлит дыру у меня в груди.
– Подожди-ка, – сказал он. – Ты не смог прочитать мое имя. У тебя, случаем, нет дислексии, парень?
– Нет, – ответил я. – Просто я мертвый.
Харон снова наклонился ко мне и принюхался:
– Ты не мертвый. Я мог бы и догадаться. Ты полубожок.
– Мне нужно в Подземный мир, – настаивал я.
В горле Харона заклокотало.
В тот же миг все люди в зале ожидания встали и начали ходить из стороны в сторону, волноваться, закуривать сигареты, приглаживать волосы и смотреть на часы.
– Уходите пока можете, – велел нам Харон. – А их я заберу и забуду о том, что вас видел. – Он потянулся к монетам, но я схватил их.
– Нет услуги – нет и оплаты. – Я старался говорить уверенно.
Харон снова зарычал – это был низкий, леденящий кровь звук. Души мертвых заколотили по дверям лифта.
– Жаль, конечно, – вздохнул я. – У нас есть еще. – Я вытащил целый мешок из запасов Крусти. Зачерпнул пригоршню монет и высыпал их обратно.
Рычание Харона теперь стало напоминать львиное мурлыканье.
– Думаешь, меня можно купить, полубожок? Хм… просто из любопытства: сколько их у тебя там?
– Много, – заверил его я. – Наверняка Аид недостаточно платит за твой тяжелый труд.
– О, еще какой тяжелый! Попробуй-ка понянчиться с этими душами целый день. Только и слышу: «Пожалуйста, я не хочу быть мертвым» или «Прошу, пропустите меня бесплатно». Мне уже три тысячи лет не повышали жалованье. Думаешь, такие костюмы дешево стоят?
– Вы заслуживаете большего, – согласился я. – Благодарности. Уважения. Достойной зарплаты. – С каждым словом я доставал по монете и клал ее на стол.
Харон посмотрел на свой шелковый итальянский пиджак, словно представляя на себе костюм еще лучшего качества.
– Должен сказать, парень, ты в чем-то прав. Может быть.
Я положил перед ним еще несколько монет:
– В разговоре с Аидом я могу сказать пару слов о вашей прибавке.
Он вздохнул:
– В общем-то лодка почти заполнена. Если взять вас троих, можно отправляться. – Он встал, забрал наши монеты и сказал: – За мной.
Мы протиснулись сквозь толпу ожидающих душ, которые стали цепляться за нашу одежду словно ветер, их голоса шептали, но я ничего не мог разобрать. Харон распихивал их, ворча:
– Халявщики!
Он посадил нас в лифт, уже заполненный душами умерших, у каждой из которых в руках был зеленый посадочный талон. Харон схватил две души, пытавшиеся проскользнуть за нами, и вышвырнул их обратно в вестибюль.
– Значит, так. Никаких выходок, пока меня нет, – рявкнул он, обращаясь к оставшимся в зале ожидания. – Если кто-нибудь снова переключит радио, будете торчать здесь еще тысячу лет. Ясно?
Он закрыл двери. После того как он вставил ключ-карту в специальный слот на панели лифта, мы начали спускаться.
– Что происходит с душами, которые ждут в вестибюле? – спросила Аннабет.
– Ничего, – ответил Харон.
– Долго это длится?
– Вечно или пока я не передумаю.
– Вот как, – сказала она. – Это… справедливо.
Харон поднял бровь:
– А кто сказал, что смерть справедлива, юная леди? Подожди, скоро наступит и твой черед. Там, куда вы направляетесь, вы сразу погибнете.
– Мы выберемся живыми, – возразил я.
– Ха.
У меня вдруг закружилась голова. Мы больше не спускались, а двигались вперед. Нас окутывал туман. Души вокруг начали меняться. Современная одежда замерцала, превращаясь в серые балахоны с капюшонами. Пол в лифте зашатался.
Я зажмурился. Открыв глаза, я увидел, что вместо светлого итальянского костюма на Хароне теперь был длинный черный балахон. Очки в черепаховой оправе исчезли. На лице зияли пустые глазницы – как у Ареса, только у Харона они были полны непроглядной тьмы, в них царили ночь, смерть и отчаяние.
Он заметил мой взгляд и спросил:
– Ну что?
– Ничего, – промямлил я.
Мне показалось, что он улыбается, но это было не так. Плоть у него на лице стала прозрачной, и сквозь нее проглядывал череп.
Пол по-прежнему шатался.
– Кажется, меня укачивает, – сказал Гроувер.
Я зажмурился снова, а когда открыл глаза, лифт уже не был лифтом. Мы были на борту деревянной баржи. Харон, отталкиваясь шестом, вел нас по темной маслянистой реке, на волнах которой качались кости, мертвая рыба и другие – куда более странные – вещи: пластмассовые куклы, растоптанные гвозди́ки, промокшие дипломы с золотым обрезом.
– Река Стикс, – тихо проговорила Аннабет. – Она такая…
– …грязная, – сказал Харон. – Тысячи лет вы, люди, пересекая ее, выбрасываете в воду всё: надежды, мечты, желания, которые так и не исполнились. Безответственное отношение к переработке отходов, я считаю.
Над грязной водой клубился туман. Наверху, едва заметные в темноте, висели сталактиты. Далекий берег впереди светился тусклым – и каким-то ядовитым – зеленым цветом.
Паника сдавила мне горло. Что я здесь делаю?! Все эти люди вокруг… мертвецы.
Аннабет взяла меня за руку. В обычных обстоятельствах я бы смутился, но сейчас я ее понимал. Ей хотелось убедиться, что в лодке есть еще кто-то живой.
Я понял, что бормочу молитву, хотя и сам не знал, кому именно молюсь. Здесь, внизу, властвовал один бог, и именно ему я должен был противостоять.
Уже можно было разглядеть берег Подземного мира – крутые скалы и черный вулканический песок, а милей дальше – высокую каменную стену, которая тянулась вправо и влево насколько хватало глаз. Откуда-то из зеленой мглы доносился звук, эхом отдававшийся в скалах, – вой огромного зверя.
– Старина Трехликий проголодался, – заметил Харон. Его улыбка в зеленом свечении превратилась в оскал скелета. – Не повезло вам, полубожки.
Дно лодки ударилось о черный песок. Мертвые начали спускаться на берег. Женщина, держащая за руку маленькую девочку. Старик и старуха, ковыляющие под ручку. Мальчишка моих лет в сером балахоне, беззвучно волочащий ноги по песку.
Харон сказал:
– Я бы пожелал тебе удачи, дружок, да только здесь она не водится. Не забудь, ты обещал переговорить с ним о моей прибавке.
Он высыпал наши золотые монеты в свой кошель и взял шест. Напевая под нос что-то вроде песни Барри Манилоу, он повел пустую баржу обратно по реке.
Мы пошли следом за душами по проторенной тропе.

Не знаю, чего я ожидал увидеть. Может, райские врата, здоровенную подъемную решетку черного цвета или еще что-то в этом духе. Но вход в Подземный мир оказался чем-то средним между пунктом досмотра в аэропорту и въездом на платную автодорогу Нью-Джерси Тёрнпайк.
Под огромной черной аркой с надписью «ВЫ ВХОДИТЕ В ЭРЕБ» располагались три отдельных входа. В каждом из них была установлена рамка-металлоискатель с закрепленной наверху камерой. За рамками виднелись пункты приема оплаты и работники в черных балахонах, похожие на Харона.
Голодный звериный вой стал громче, но я не понимал, откуда он идет. Трехголового пса Цербера, который должен охранять врата в Аид, нигде не было видно.
Мертвые выстроились в три очереди: две – к табличкам «РАБОТАЕТ ДЕЖУРНЫЙ» и одна – к табличке «БЫСТРАЯ СМЕРТЬ». Очередь к «БЫСТРОЙ СМЕРТИ» постоянно двигалась. Остальные две медленно ползли.
– Что это? – спросил я Аннабет.
– Быстрая очередь, скорее всего, идет к Полям Асфоделей, – ответила она. – Туда пускают всех. Эти люди не хотят представать перед судом, потому что боятся, что он вынесет решение не в их пользу.
– Тут есть суд для мертвых?
– Да. Есть три судьи. Они меняются. Это могут быть люди вроде царя Миноса, Томаса Джефферсона, Шекспира. Иногда, рассмотрев жизнь подсудимого, они решают, что ему полагается особая награда, – и отправляют его в Поля Элизиума. А иногда требуют наказания. Но в большинстве своем люди просто жили. Не совершали ничего особенного: ни хорошего, ни плохого. И они отправляются в Поля Асфоделей.
– Что же они там делают?
– Представь, что ты должен стоять в пшеничном поле в Канзасе. Вечно, – сказал Гроувер.
– Жесть, – поежился я.
– Не такая уж жесть по сравнению с этим, – прошептал Гроувер. – Смотри.
Два живых мертвеца в черных балахонах отвели одну из душ к посту охраны и обыскивали ее. Лицо умершего было мне смутно знакомо.
– Это священник из новостей, помнишь? – спросил Гроувер.
– Да, точно!
Теперь я его вспомнил. Мы пару раз видели его по телевизору в общежитии Академии Йэнси. Это был нью-йоркский телепроповедник, не сходивший с экранов. Он собрал миллионы долларов для сиротских приютов, а потом выяснилось, что все деньги он тратил на роскошные вещи для своего особняка, вроде позолоченных сидений для унитаза и домашнего мини-гольфа. Он погиб, когда, преследуемый полицией, сорвался с обрыва в «дарованном Господом» «Ламборгини».
– Что его ждет? – спросил я.
– Особое наказание от Аида, – предположил Гроувер. – Самые мерзкие злодеи удостаиваются его личного внимания, как только попадают сюда. Фур… то есть Милостивые устроят ему вечную пытку.
Мысль о фуриях заставила меня содрогнуться. Я вдруг понял, что оказался на их территории. Старая миссис Доддз наверняка уже облизывается в нетерпении.
– Но он же священник, – возразил я, – и верит в другой ад…
Гроувер пожал плечами:
– А кто сказал, что он видит это место так же, как мы? Люди видят то, что хотят. В этом отношении вы очень упрямы… то есть упорны.
Мы приблизились к воротам. Вой стал таким громким, что под ногами содрогалась земля, но я все еще не понимал, откуда он раздается.
А потом в пятидесяти футах перед нами замерцала зеленая дымка. В том месте, где тропа расходилась в три стороны, стоял огромный призрачный монстр.
Я не замечал его раньше, потому что он был наполовину прозрачным, как и мертвые. Когда он не двигался, то сливался с фоном. А вот глаза и зубы у него выглядели вполне настоящими. И смотрел зверь прямо на меня.
Я разинул рот. И сказал единственное, что пришло мне в голову в тот момент:
– Он ротвейлер.
Мне всегда казалось, что Цербер должен быть большим черным мастифом. Но перед нами стоял чистокровный ротвейлер – конечно, за исключением того, что он был в два раза больше шерстистого мамонта, почти прозрачный и трехголовый.
Мертвые подходили прямо к нему без всякого страха. Очереди к стойкам «РАБОТАЕТ ДЕЖУРНЫЙ» обходили его с обеих сторон, а души, стремящиеся к «БЫСТРОЙ СМЕРТИ», проходили между его передних лап и под животом, причем им даже не приходилось нагибаться.
– Я вижу его всё четче, – прошептал я. – Почему?
– Наверное… – Аннабет облизнула губы. – Боюсь, дело в том, что мы все ближе к смерти.
Средняя голова пса наклонилась в нашу сторону, принюхалась и зарычала.
– Он чует живых, – сказал я.
– Но это не страшно, – проговорил дрожащий рядом со мной Гроувер. – Ведь у нас есть план.
– Точно, – согласилась Аннабет. Никогда бы не подумал, что ее голос может звучать так неуверенно. – План.
Мы подошли к монстру.
Средняя голова поглядела на нас, ощерилась и так громко гавкнула, что у меня зазвенело в ушах.
– Ты его понимаешь? – спросил я Гроувера.
– О да, – ответил он. – Понимаю.
– И что он говорит?
– Не думаю, что в человеческом языке найдется подходящее ругательство.
Я вытащил из рюкзака большую палку – столбик, который я отломал от кровати «Сафари Делюкс» в магазине Крусти, – и, подняв ее повыше, попытался внушить Церберу мысли о собачьих радостях: корме «Алпо», миленьких щеночках, пожарных гидрантах. При этом я старался улыбаться, как будто вовсе не находился на волосок от смерти.
– Эй, здоровяк, – крикнул я, – наверняка они тут нечасто с тобой играют!
– Рррррррррр!
– Хороший мальчик, – выдавил я.
Я помахал палкой. Средняя голова пса следила за моими движениями. Остальные головы тоже смотрели на меня, игнорируя души. Теперь всё внимание Цербера было обращено на меня. И я не был уверен, что рад этому.
– Апорт! – скомандовал я и, размахнувшись, швырнул палку в темноту.
Она с громким звуком плюхнулась в реку Стикс.
Цербер, на которого моя выходка, похоже, не произвела впечатления, по-прежнему не спускал с меня глаз. И глаза эти смотрели злобно и холодно.
Вот тебе и план.
Из трех глоток Цербера вырвался новый, более низкий рык.
– Э-э, Перси? – промямлил Гроувер.
– Чего?
– Думаю, тебе нужно кое-что знать.
– Ну?
– Цербер… Он сказал, что дает нам десять секунд, чтобы помолиться какому-нибудь богу. А потом… в общем… он проголодался.
– Стойте! – воскликнула Аннабет и начала копаться в рюкзаке.
Ой-ёй, подумал я.
– Пять секунд, – сказал Гроувер. – Уже можно бежать?
Аннабет достала красный резиновый мячик размером с грейпфрут. На нем была надпись «ВОДЯНОЙ КРАЙ, ДЕНВЕР». Прежде чем я успел ее остановить, она подняла мяч вверх и подошла прямо к Церберу.
– Видишь мячик? – крикнула она. – Хочешь мячик, Цербер? Сидеть!
Вид у Цербера был такой же недоуменный, как и у нас.
Все три головы склонились набок. Шесть ноздрей возмущенно раздулись.
– Сидеть! – снова приказала Аннабет.
Я был уверен: еще секунда – и она станет самой большой в мире собачьей галетой «Милкбоун».
Но вопреки всем ожиданиям три морды Цербера облизнулись, пес потоптался на месте и сел, тут же раздавив дюжину душ, шедших к «БЫСТРОЙ СМЕРТИ». Они растворились с тихим шипением, похожим на звук, с каким спускается колесо.
– Хороший мальчик, – похвалила его Аннабет. И бросила Церберу мяч.
Он поймал его средней пастью. Мячик был маловат для него, но остальные головы тут же принялись рычать на среднюю, пытаясь отобрать новую игрушку.
– Брось! – скомандовала Аннабет.
Головы Цербера прекратили собачиться и повернулись к ней. Мячик застыл между двух зубов пса, как крохотный кусочек жвачки. Он заскулил – громко и жутко – и бросил мяч, обслюнявленный и почти раскушенный пополам, к ногам Аннабет.
– Хороший мальчик.
Не обращая внимания на собачьи слюни, Аннабет подняла мяч и посмотрела на нас:
– Бегите. К «БЫСТРОЙ СМЕРТИ», так ближе.
– Но… – начал я.
– Живо! – приказала она тем же тоном, каким отдавала команды псу.
Мы с Гроувером опасливо двинулись вперед.
Цербер зарычал.
– Жди! – велела монстру Аннабет. – Если хочешь мячик – жди!
Цербер заскулил, но не сдвинулся с места.
– А как же ты? – спросил я Аннабет, поравнявшись с ней.
– Я знаю, что делаю, Перси, – прошептала она. – По крайней мере почти уверена…
Мы с Гроувером прошли между лапами монстра.
Пожалуйста, Аннабет, молил я. Не говори, чтобы он снова сел.
Наконец мы оказались на месте. Сзади Цербер выглядел ничуть не менее страшным.
– Хороший пес! – сказала Аннабет.
Она посмотрела на погрызенный красный мячик и, видимо, пришла к тому же выводу, что и я: если она снова бросит его Церберу, в следующий раз ей нечем будет его отвлечь.
Но она все равно кинула мяч. Левая голова монстра поймала его, но на нее тут же набросилась средняя, а правая возмущенно заскулила.
Пока монстр отвлекся, Аннабет быстро пробежала у него под животом к рамке металлоискателя, где мы ее ждали.
– Как ты это сделала? – изумился я.
– Школа дрессировки, – ответила она, пытаясь отдышаться, и я с удивлением заметил у нее в глазах слезы. – Когда я была маленькой и жила у папы, у нас был доберман…
– Потом поболтаете, – сказал Гроувер, дергая меня за футболку. – Пошли!
Мы уже собирались рвануть к воротам «БЫСТРОЙ СМЕРТИ», но в этот момент все три головы Цербера жалостливо завыли. Аннабет остановилась.
Она оглянулась на пса, который развернулся на сто восемьдесят градусов и смотрел в нашу сторону. Цербер, часто дыша, глядел на нее с нетерпением, ошметки красного мячика плавали в луже слюней у его лап.
– Хороший мальчик, – сказала Аннабет, но ее голос прозвучал грустно и неуверенно.
Монстр наклонил головы, словно заволновавшись о ней.
– Скоро я принесу тебе новый мячик, – тихо пообещала Аннабет. – Хочешь?
Монстр заскулил. Необязательно было разговаривать по-собачьи, чтобы понять: конечно, Цербер хочет мячик.
– Хороший пес. Скоро я тебя навещу. Я… я обещаю. – Аннабет повернулась к нам. – Пошли.
Когда мы с Гроувером прошли через металлоискатель, тут же завизжала сирена, а на рамке замигали красные лампочки.
– Запрещенный предмет! Обнаружена магия!
Цербер залаял.
Мы рванули через ворота «БЫСТРОЙ СМЕРТИ», на которых теперь мигало еще больше лампочек, и помчались в Подземный мир.
Через пару минут, когда мы спрятались в сгнившем стволе огромного черного дерева, мимо нас, призывая на помощь фурий, пробежали мертвецы-охранники.
Гроувер прошептал:
– Ну, Перси, что мы узнали сегодня?
– Что трехголовым псам красные резиновые мячики нравятся больше палок?
– Нет, – сказал Гроувер. – Мы узнали, что все твои планы – чушь собачья!
Я не был с ним согласен. Все-таки идея у нас с Аннабет была одна и та же. Даже в Подземном мире всем – монстрам в том числе – порой нужно немного внимания. Я размышлял об этом, пока мы прятались от охранников. И притворился, что не заметил, как Аннабет, услышав далекий плач Цербера, скучающего по новой подруге, смахнула с щеки слезу.

Глава девятнадцатая
Мы вроде как узнаем правду

Представь себе самую огромную в мире толпу зрителей на концерте, футбольное поле, заполненное миллионом фанатов.
А теперь представь поле в миллион раз больше, заполненное людьми. Еще вообрази, что электричество выключилось, музыки нет, свет погас, и даже надувной мяч не скачет над толпой. За кулисами произошло что-то ужасное. Бесчисленные зрители шепчутся и слоняются в темноте в ожидании концерта, который никогда не начнется.
Если ты сумел это представить, поздравляю: теперь ты знаешь, как выглядят Поля Асфоделей. Черная трава там вытоптана множеством мертвых ног. Теплый влажный ветер походит на дыхание болота. Тут и там растут группы черных деревьев – Гроувер сказал, что это тополя.
Своды пещеры были такими высокими, что походили на плотные тучи – если бы не светящиеся тусклым серым светом сталактиты, жутко острые на вид. Я старался не думать о том, что они в любой момент могут обрушиться на нас, но кое-где в черной траве виднелись упавшие глыбы. Наверное, мертвые не очень боятся, что их продырявит сталактит размером с ракету.
Мы с Аннабет и Гроувером старались смешаться с толпой, опасливо оглядываясь, – на тот случай, если рядом окажутся охранники. Я не мог удержаться и начал разглядывать лица душ, проверяя, нет ли среди них знакомых, но на мертвых оказалось трудно смотреть. Их лица мерцали, и все они были немного сердитыми или растерянными. Они подходили к тебе и начинали говорить, но ты слышал лишь какую-то белиберду, вроде писка летучих мышей. Убедившись, что ты их не понимаешь, они хмурились и уходили.
Мертвые не страшные. Они просто грустные.
Мы медленно двигались за очередью вновь прибывших, которая тянулась от главных ворот к черному шатру с вывеской

«СУД ДЛЯ ОТПРАВКИ В ЭЛИЗИУМ
И ПРИГОВОРЕНИЯ К ВЕЧНЫМ МУКАМ
Добро пожаловать, недавно умершие!»

С противоположной стороны из шатра выходили две очереди поменьше.
Слева охранники вели души по каменистой тропе к Полям Наказаний, светящимся и источающим дым. Это была огромная пустошь с потрескавшейся землей, реками лавы, минными полями и милями колючей проволоки, разделявшей различные пыточные зоны. Даже издалека я видел, как людей травят адскими гончими, сжигают на кострах, заставляют голышом бежать сквозь заросли кактусов и слушать оперу. Где-то на горизонте виднелся крохотный холм, на вершину которого Сизиф размером с букашку пытался затолкать камень. Были там пытки и похуже, но их я даже описывать не хочу.
Очередь, выходящая из шатра справа, была куда лучше. Тропинка вела к небольшой долине, окруженной стенами, – охраняемому поселению, судя по всему единственному счастливому месту в Подземном мире. За охраняемыми воротами стояли прекрасные здания из разных исторических эпох: римские виллы, средневековые замки, викторианские особняки. На лужайках цвели серебряные и золотые цветы. Трава переливалась радужными цветами. Оттуда слышался смех и доносился запах барбекю.
Элизиум.
Посреди долины сверкало голубое озеро с тремя небольшими островами, похожими на курорт на Багамах. Острова блаженных – место для людей, которые перерождались трижды и трижды оказались достойны Элизиума. Я сразу понял, куда хочу отправиться после смерти.
– Туда все стремятся, – сказала Аннабет, словно прочитав мои мысли. – Это место для героев.
Но тут я подумал о том, как мало людей оказались в Элизиуме и насколько он мал по сравнению с Полями Асфоделей и даже с Полями Наказаний. Так мало людей творили добро при жизни. Это угнетало.
Миновав судебный павильон, мы углубились в Поля Асфоделей. Стало темнее. Наша одежда поблекла. Толпы бормочущих душ редели.
Пройдя несколько миль, мы услышали вдалеке знакомые крики. На горизонте замаячил дворец из блестящего черного обсидиана. Над его стенами кружили три темные фигуры – существа, похожие на летучих мышей. Фурии. Что-то мне подсказывало, что они поджидают нас.
– Наверное, уже поздно поворачивать назад, – с сожалением проговорил Гроувер.
– Все будет хорошо. – Я старался придать голосу уверенности.
– Может, стоит сначала поискать в других дворцах? – предложил Гроувер. – Скажем, в Элизиуме…
– Успокойся, козлик. – Аннабет взяла его за руку.
Гроувер взвизгнул. Его кроссовки выпустили крылья, и ноги сатира, сорвавшись с места, отбросили его от Аннабет. Он навзничь упал в траву.
– Гроувер, – строго сказала Аннабет. – Хватит дурачиться.
– Но я не… – Он снова взвизгнул. Кроссовки бешено задергались. Они поднялись в воздух и потащили его прочь от нас. – Maia!  – вопил он, но волшебное слово явно не работало. – Maia  наконец! На помощь! Помогите!
Я опомнился и хотел схватить Гроувера за руку, но было поздно. Набирая ход, он несся вниз с холма, как бобслеист в санях.
Мы побежали за ним.
– Расшнуровывай обувь! – крикнула Аннабет.
Идея была отличной, но вряд ли проделать такое просто, когда ботинки тащат тебя вперед ногами на полной скорости. Гроувер пытался сесть, но ему никак не удавалось дотянуться до шнурков.
Мы мчались за ним, стараясь не упускать его из виду, пока он сновал под ногами духов, раздраженно шепчущих ему вслед. Я был уверен, что Гроувер вломится в ворота Аидова дворца, но кроссовки резко повернули направо и поволокли его в противоположном направлении.
Склон становился все круче. Гроувер продолжал набирать скорость, и нам с Аннабет пришлось поднажать, чтобы не отставать. С обеих сторон к нам подступили стены, и я сообразил, что мы оказались в каком-то боковом туннеле. Здесь не было ни черной травы, ни деревьев – только камни под ногами и тусклый свет сталактитов над головой.
– Гроувер! – прокричал я, и эхо подхватило мой голос. – Хватайся за что-нибудь!
– За что? – прокричал он в ответ. Он цеплялся за камни, но они были слишком мелкими и не могли его задержать.
В туннеле становилось темнее и холоднее. Волосы у меня на руках встали дыбом. Здесь стоял запах зла, и в голове у меня замелькали мысли о том, чего мне даже знать не полагалось: о крови, окропившей древний алтарь, о зловонном дыхании убийцы.
Но когда я увидел то, что ждало впереди, я встал как вкопанный.
Туннель выходил в огромную темную пещеру, посреди которой зияла пропасть размером с городской квартал.
Гроувера несло прямо к ее краю.
– Пошли, Перси! – завопила Аннабет, дергая меня за запястье.
– Но это же…
– Знаю! – крикнула она. – Место, которое тебе приснилось! Но Гроувер упадет, если мы его не поймаем!
Разумеется, она была права. Опасность, грозящая другу, заставила меня снова рвануть вперед.
Он орал, цеплялся за землю, но крылатые кроссовки тащили его к краю бездны, и казалось, нам ни за что не успеть вовремя.
Спасли его копыта.
Крылатая обувь с самого начала была ему великовата, и когда Гроувер ударился о большой камень, он потерял левую кроссовку, которая тут же нырнула в темный провал. Правая же по-прежнему тащила его за собой, но уже не так быстро. Гроуверу удалось замедлиться, и он схватился за большой камень словно за якорь.
Ему оставалось каких-то десять футов до пропасти, когда мы поймали его и потащили вверх по склону. Вторая кроссовка слетела с его ноги и принялась злобно кружить над нами, норовя заехать каждому по голове, но потом, как и ее близнец, шмыгнула в пропасть.
Обессиленные, мы рухнули на обсидиановый гравий. Руки и ноги у меня словно налились свинцом. Казалось, даже рюкзак стал тяжелее, будто кто-то напихал в него камней.
Гроувер был весь в ссадинах. Его руки кровоточили. Зрачки превратились в щелки, как у козла, что бывало, когда он сильно пугался.
– Не знаю, как… – задыхаясь, проговорил он. – Я не…
– Погоди, – прервал я его. – Слушайте.
До меня донесся какой-то звук – шепот из темноты.
Несколько секунд спустя Аннабет сказала:
– Перси, это место…
– Тсс! – Я поднялся на ноги.
Звук становился громче, это был чей-то злобный шепот, раздающийся где-то глубоко-глубоко внизу. Он доносился из пропасти.
Гроувер сел:
– Ч-что это за звук?
Теперь и Аннабет его услышала. Я понял это по ее глазам.
– Тартар. Вход в Тартар.
Я снял колпачок с Анаклузмоса.
Ручка вытянулась в меч, мерцающий в темноте, и злобный голос на мгновение замолчал, но вскоре снова начал бормотать.
Теперь у меня почти получалось разобрать слова, древний-древний язык, древнее даже греческого. Это звучало словно…
– Магия, – сказал я.
– Надо уходить отсюда, – заключила Аннабет.
Вместе мы помогли Гроуверу встать и пошли по туннелю обратно. Мои ноги отказывались двигаться быстро. Рюкзак тянул к земле. Голос позади нас становился все громче и злее, и мы побежали.
Как раз вовремя.
Порыв холодного ветра потащил нас назад. Казалось, пропасть решила сделать глубокий вдох. На какой-то жуткий миг я оторвался от земли и заскользил по гравию. Будь мы чуть ближе к краю – и нас засосало бы в бездну.
С огромными усилиями мы наконец добрались до верха туннеля и вышли на Поля Асфоделей. Ветер стих. Далеко позади нас по туннелю метался яростный вой. Кто-то был явно не рад, что нам удалось ускользнуть.
– Что это было? – выдохнул Гроувер, когда мы, найдя неприметное местечко – рощицу из черных тополей, – рухнули на землю. – Кто-нибудь из питомцев Аида?
Мы с Аннабет переглянулись.
Я понял, что ее что-то тревожит, скорее всего, та же мысль, которая пришла к ней в такси по пути в Лос-Анджелес, но ей было слишком страшно ее озвучить. Меня эта мысль тоже пугала.
Я надел колпачок на меч и убрал ручку в карман.
– Пошли дальше. – Я посмотрел на Гроувера. – Идти можешь?
Он сглотнул:
– Да, конечно. Все равно мне никогда не нравились эти кроссовки.
Он старался храбриться, но его, как и нас с Аннабет, била дрожь. Что бы ни скрывалось в той бездне, оно не было ничьим питомцем. Это было нечто невероятно древнее и могучее. Даже Ехидна не вселяла в меня такой ужас. Я почти испытал облегчение, когда мы оставили тот туннель позади и зашагали к дворцу Аида.
Почти.

Высоко над дворцом во мраке кружили фурии. Внешние стены крепости были черными и блестящими, а большие – высотой в два этажа – бронзовые ворота стояли распахнутыми настежь.
Подойдя поближе, я увидел, что на них выгравированы сцены смерти. Некоторые изображения были современными: вот над городом взрывается атомная бомба, вот солдаты в противогазах сидят в окопе, вот голодающие африканцы стоят в очереди с пустыми мисками в руках – но все эти картины, казалось, были запечатлены в бронзе тысячи лет назад. Может быть, я смотрел на пророчества, которые сбылись?
Во дворе обнаружился самый странный сад, который мне доводилось видеть. Здесь, вдали от солнечного света, росли разноцветные грибы, ядовитые кустарники и странные светящиеся растения. Цветы заменяли драгоценные камни, груды рубинов величиной с мой кулак и необработанных алмазов. Тут и там стояли, словно замершие гости, статуи из сада Медузы – окаменевшие дети, сатиры и кентавры с застывшими улыбками на лицах. В центре сада росли гранатовые деревья, их оранжевые цветы ярко светились в темноте.
– Это сад Персефоны, – сказала Аннабет. – Не останавливайтесь.
Я понял, почему она подгоняет нас. Терпкий запах гранатов был очень уж соблазнительным. Мне вдруг захотелось попробовать их, но я вспомнил, что случилось с Персефоной. Стоит съесть хоть кусочек чего-нибудь в Подземном мире – и путь назад будет отрезан. Я дернул за руку Гроувера, который потянулся за большим сочным плодом.
Мы поднялись по ступеням дворца, миновали черные колонны и черный мраморный портик и оказались в доме Аида. Пол в первом зале был из полированной бронзы, и в неровном свете факелов казалось, что он кипит. Потолка здесь не было, только высоко вверху виднелись каменные своды. Наверное, дождей здесь не опасались.
У каждой из боковых дверей стояла охрана – скелеты в военной форме. Некоторые из них были в греческих доспехах, другие – в британских красных мундирах, третьи – в камуфляжной одежде с потрепанным американским флагом на плече. В руках у них были копья, мушкеты или винтовки «М16». Никто нас не трогал, но пока мы шли к большим дверям в противоположном конце зала, их пустые глазницы следили за нами.
Двери охраняли два скелета-морпеха. Они улыбались нам, прижимая к груди противотанковые гранатометы.
– Знаете, – прошептал Гроувер, – я думаю, Аида вряд ли донимают торговые представители.
Мой рюкзак теперь весил не меньше тонны. И я не понимал, в чем дело. Мне хотелось заглянуть в него и проверить, не прихватил ли я ненароком какой-нибудь шар для боулинга, но момент был неподходящий.
– Что ж, ребята, – сказал я. – Наверное, нам нужно… постучать?
Нас обдало горячим ветром, и двери распахнулись. Охранники отошли в стороны.
– Кажется, это значит entrez-vous , – заметила Аннабет.
Зал, в котором мы оказались, выглядел в точности как в моем сне, только теперь трон Аида не пустовал.
Это был третий бог, которого я видел, и первый, который показался мне похожим на бога.
Начнем с того, что он был не меньше десяти футов ростом, в черных шелковых одеждах и с плетеной золотой короной на голове. Кожа у него была белая, как у альбиноса, а длинные, до плеч, волосы – цвета воронова крыла. Накачанным, как Ареса, его было не назвать, но он излучал силу. Он сидел, откинувшись на спинку трона из сплавленных человеческих костей, – величественный, грациозный и опасный, как пантера.
Я сразу понял, что здесь приказы отдает он. Он знает куда больше меня. Я должен ему подчиняться. Но я тут же одернул себя.
На меня действовала сила Аида – точно так же, как это было с Аресом. Владыка мертвых напомнил мне портреты Адольфа Гитлера, Наполеона и лидеров террористов, руководивших смертниками. У него был такой же пронзительный взгляд и зловещее обаяние, которому трудно противостоять.
– Ты храбро поступил, придя сюда, сын Посейдона, – вкрадчивым голосом заговорил он. – После всего, что ты сделал, это и впрямь очень смело. А может, ты просто очень глуп.
Мои суставы онемели, и мне захотелось свернуться клубочком и задремать в ногах у Аида. Уснуть навечно.
Я переборол себя и сделал шаг вперед. Я знал, что должен сказать.
– Владыка, дядя, я пришел, чтобы просить тебя о двух вещах.
Аид поднял бровь. Он подался вперед, и в складках его черных одежд проступили очертания лиц, искаженных мукой, словно его наряд был сшит из душ с Полей Наказаний, оказавшихся заточенными в нем и пытающихся вырваться на свободу. Той части меня, что отвечала за СДВГ, стало вдруг интересно, вся ли его одежда такая. Какие злодейства нужно сотворить при жизни, чтобы после смерти из тебя сделали нижнее белье для Аида?
– Всего о двух? – спросил Аид. – Надменное дитя. Можно подумать, ты мало у меня забрал. Что ж, говори. Пока мне не хочется прибить тебя на месте.
Я сглотнул подступивший к горлу комок. Все шло именно так, как я и опасался.
Рядом с троном Аида стоял другой, поменьше, и сейчас он был пуст. Этот трон был сделан в форме черного цветка и украшен золотом. Вот бы царица Персефона была здесь. В мифах говорится, что она умеет успокоить гневающегося мужа. Но сейчас лето. И естественно, Персефона должна быть в это время в мире света вместе со своей матерью Деметрой, богиней земледелия. Смену времен года вызывают ее перемещения между мирами, а вовсе не наклон земной оси.
Аннабет прокашлялась и ткнула пальцем мне в спину.
– Владыка Аид, – сказал я. – Сэр, нельзя допустить войны между богами. Это будет… плохо.
– Очень плохо, – с готовностью подхватил Гроувер.
– Отдайте мне великую молнию Зевса, – попросил я. – Пожалуйста, сэр. Позвольте мне отнести ее на Олимп.
Глаза Аида угрожающе сверкнули:
– Ты смеешь притворяться и сейчас, после всего, что сделал?!
– Э-э… дядя, – сказал я. – Вы всё повторяете «после всего, что ты сделал». А что я такого сделал?
Тронный зал задрожал так сильно, что это, должно быть, почувствовали и наверху, в Лос-Анджелесе. Сверху посыпались камни. Все боковые двери распахнулись, и из них высыпали сотни воинов-скелетов в форме самых разных эпох и народов западной цивилизации. Они выстроились по периметру зала, перегородив все выходы.
– Думаешь, мне нужна  война, полубожок?! – взревел Аид.
Я хотел сказать «Ну, эти парни не похожи на пацифистов», но решил, что отвечать так будет небезопасно.
– Вы Владыка мертвых, – осторожно сказал я. – Война увеличит ваши владения, разве не так?
– Мысль очень в духе моего брата! Думаешь, мне нужно больше подданных? Ты видел размеры Полей Асфоделей?
– Ну…
– Ты хоть представляешь, как разрослось мое царство за одно только прошлое столетие, сколько подразделений мне пришлось открыть?
Я открыл рот, чтобы ответить, но Аида было не остановить.
– Нужно все больше мертвецов-охранников, – простонал он. – В судебном шатре вечно не протолкнуться. Двойные сверхурочные выплаты персоналу. Когда-то я был богатым богом, Перси Джексон. Я владею всеми драгоценными металлами в недрах земли. Но посмотри на мои расходы!
– Харон хочет прибавки, – ляпнул я, вспомнив о проводнике. И тут же пожалел, что не умею держать язык за зубами.
– Слышать ничего не хочу о Хароне! – завопил Аид. – С тех пор как он пристрастился к итальянским костюмам, с ним нет никакого сладу! Везде одни проблемы, и решать их я должен самолично. А сколько времени занимает переход от дворца к вратам! Уму непостижимо! Мертвые же всё прибывают и прибывают. Нет , полубожок. Мне хватает подданных! Я не желаю этой войны.
– Но вы ведь забрали у Зевса великую молнию.
– Ложь! – Зал снова содрогнулся. Аид встал с трона во весь свой исполинский – не ниже футбольных ворот – рост. – Может, Зевса твоему отцу и удалось обмануть, мальчишка, но я не настолько глуп. Я разгадал его план.
– Его план?
– Это ты обокрал богов во время зимнего солнцестояния, – заявил он. – Твой отец думал, что сможет сохранить свой маленький секрет и утаить тебя от всех. Он отправил тебя в тронный зал Олимпа. Ты взял великую молнию Зевса и  мой шлем. Если бы я не послал фурию в Академию Йэнси, чтобы разоблачить тебя, Посейдону, возможно, удалось бы скрыть, что он хочет разжечь войну. Но теперь я вывел тебя на чистую воду. Все узнают, что ты Посейдонов вор, и я получу свой шлем обратно!
– Но… – вмешалась Аннабет, и я почувствовал, с какой бешеной скоростью проносятся мысли у нее в голове. – Владыка Аид, неужели ваш Шлем тьмы тоже пропал?!
– Не прикидывайся дурочкой, девчонка. Вы с сатиром помогали этому герою добраться сюда, чтобы угрожать мне от имени Посейдона и, конечно, предъявить мне ультиматум. Неужто Посейдон решил, что шантажом заставит меня потворствовать ему?!
– Нет! – воскликнул я. – Посейдон не… я не…
– Я промолчал об исчезновении шлема, – прорычал Аид, – потому что не питаю иллюзий, будто кто-то на Олимпе проявит ко мне хоть малейшую справедливость, захочет хоть немного помочь. Я не могу позволить слухам о том, что мое главное оружие, которого все боятся, пропало. Поэтому я начал искать тебя сам, и когда понял, что ты направляешься сюда, чтобы угрожать мне, не стал препятствовать.
– Не стали препятствовать? Но…
– Сейчас же верни шлем или я отменю смерть, – угрожающе проговорил Аид. – Вот мое встречное предложение. Я разверзну земную твердь и наводню мир мертвыми. Ваш мир превратится в кошмар. А ты, Перси Джексон, то есть твой скелет , поведет мою армию из Аида.
Скелеты-воины сделали шаг вперед и приготовили оружие к бою.
Наверное, в тот момент я должен был дрожать от ужаса. Только странное дело: я чувствовал себя оскорбленным. Больше всего меня злит, когда меня обвиняют в чем-то, чего я не совершал. А такое со мной случалось не раз.
– Вы ничем не лучше Зевса, – сказал я. – Думаете, я вас обокрал? Поэтому вы послали за мной фурий?
– Естественно, – ответил Аид.
– И других монстров?
Аид презрительно скривился.
– К ним я не имею отношения. Я не хотел убивать тебя сразу, мне нужно было, чтобы ты явился ко мне живым и испытал все муки на Полях Наказаний. Иначе с чего бы я позволил тебе так легко проникнуть в мое царство?
– Легко?! 
– Верни то, что принадлежит мне!
– Но у меня нет вашего шлема. Я пришел за жезлом Зевса.
– Который и так у тебя! – заорал Аид. – Ты принес его сюда, глупый мальчишка, задумав угрожать мне!
– Но это не так!
– Тогда открой рюкзак.
И тут меня озарило. Рюкзак, который весил столько, будто туда засунули шар для боулинга. Неужели…
Я снял рюкзак со спины и расстегнул его. Внутри оказался металлический цилиндр два фута длиной, заостренный на концах и гудящий от переполняющей его энергии.
– Перси! – ахнула Аннабет. – Как…
– Я… я не знаю. Я не понимаю.
– Все герои одинаковы, – хмыкнул Аид. – Гордыня затуманила тебе разум, и ты решил, что можешь явиться ко мне с таким оружием. Я не просил себе жезл Зевса, но раз он здесь, ты отдашь его мне. Уверен, с ним мне будет куда легче вести переговоры. А теперь… мой шлем. Где он?
Я лишился дара речи. Шлема у меня нет. Я понятия не имею, как великая молния попала ко мне в рюкзак. Мне казалось, что Аид пытается меня одурачить. Хорошего от него ждать точно не приходится. Но вдруг мир перевернулся. Я понял, что меня подставили. Кто-то пытается стравить Зевса, Посейдона и Аида. Великая молния оказалась у меня в рюкзаке, а рюкзак мне дал…
– Владыка Аид, подождите, – сказал я. – Это ошибка.
– Ошибка?! – взревел Аид.
Скелеты направили на нас оружие. Сверху раздалось хлопанье кожистых крыльев: три фурии слетели к своему повелителю и уселись на спинку его трона. Чудовище с лицом миссис Доддз хищно улыбнулось мне и взмахнуло плетью.
– Никакой ошибки здесь нет, – отрезал Аид. – Я знаю, зачем ты пришел… Я знаю, зачем на самом деле  ты принес молнию. Тебе нужна она .
На ладони у Аида появился огненный шар и полетел к нам. Он взорвался на ступеньках прямо передо мной, и я увидел маму, застывшую в золотом сиянии в тот момент, когда Минотавр был готов раздавить ее.
У меня перехватило дыхание. Я протянул к ней руку, но свет обжигал как пламя.
– Да, – самодовольно сказал Аид. – Я забрал ее. Я знал, Перси Джексон, что ты в конце концов явишься ко мне за ней. Верни мой шлем, и, может быть, я отпущу ее. Она, знаешь ли, не мертва. Пока. Но если ты меня огорчишь, я это исправлю.
Я вспомнил о лежащих в кармане жемчужинах. Возможно, они помогут мне выбраться отсюда. Если бы я только мог освободить маму…
– Ах да, жемчужины, – кивнул Аид, и у меня кровь застыла в жилах. – Конечно, фокусы братца. Покажи-ка их, Перси Джексон.
Отказываясь повиноваться мне, моя рука вытащила из кармана жемчужины.
– Всего три, – покачал головой Аид. – Какая жалость. Ты ведь понимаешь, что каждая может защитить лишь одного. Попробуй забрать свою мать, полубожок. Но кого из друзей ты оставишь со мной навечно? Ну же. Выбирай. Или отдай мне рюкзак и прими мои условия.
Я посмотрел на Аннабет и Гроувера. Лица у них были мрачные.
– Нас обманули, – сказал я. – Подставили.
– Да, но зачем? – спросила Аннабет. – И голос из бездны…
– Я пока не знаю, – ответил я. – Но собираюсь спросить.
– Решай, мальчик! – крикнул Аид.
– Перси. – Гроувер положил мне руку на плечо. – Ты не можешь отдать ему жезл.
– Знаю.
– Оставь меня здесь, – сказал он. – Пусть третья жемчужина спасет твою маму.
– Нет!
– Я сатир, – продолжал он. – У нас нет души, как у людей. Он может замучить меня до смерти, но вечность здесь мне не грозит. Я смогу переродиться, стать каким-нибудь цветком. Это лучший вариант.
– Нет. – Аннабет достала свой бронзовый нож. – Идите вы вдвоем. Гроувер, ты должен защищать Перси. Получить лицензию искателя и начать поиски Пана. Забери его маму отсюда. Я вас прикрою. И буду сражаться до конца.
– Ни за что! – не согласился Гроувер. – Я останусь.
– Нет уж, козлик! – воскликнула Аннабет.
– Прекратите оба!
Мое сердце словно разрывалось надвое. Они оба прошли со мной столько испытаний. Я вспомнил, как Гроувер бросался на Медузу в саду со статуями, а Аннабет спасла нас от Цербера; мы пережили поездку на аттракционе Гефеста в «Водяном крае», посещение Арки в Сент-Луисе и казино «Лотос». Я преодолел тысячи миль, переживая, что кто-то из друзей меня предаст, – но эти двое ни за что бы так не поступили. Они всегда спасали меня, снова и снова, а теперь хотели пожертвовать собой ради моей мамы.
– Я знаю, что делать, – сказал я. – Берите.
Я вручил им по жемчужине.
– Но, Перси… – начала было Аннабет.
Я отвернулся от нее и посмотрел на маму. Мне отчаянно хотелось пожертвовать собой и использовать последнюю жемчужину, чтобы спасти ее. Но я знал, что бы она сказала. Она бы никогда этого не допустила. Я должен вернуться на Олимп и рассказать Зевсу правду. Я должен предотвратить войну. Она бы ни за что не простила меня, если бы вместо этого я спас ее. Мне вспомнилось пророчество, которое я получил в Лагере полукровок, – теперь казалось, что это было миллион лет назад: «А то, что дороже всего, под конец не спасешь». 
– Прости, – сказал я ей. – Я вернусь. Я найду способ.
Самодовольная ухмылка сошла с лица Аида.
– Полубожок… – проговорил он.
– Я найду ваш шлем, дядя, – заверил я его. – И верну его. Не забудьте о прибавке Харону.
– Не смей дразнить меня…
– И вам не мешало бы хоть иногда играть с Цербером. Ему нравятся красные резиновые мячики.
– Перси Джексон, ты не…
– Ребята, давайте! – крикнул я.
Мы растоптали жемчужины. Целый жуткий миг ничего не происходило.
– Уничтожить их! – завопил Аид.
Армия скелетов бросилась на нас, выставив вперед мечи и беспрестанно щелкая спусковыми крючками. Фурии ринулись на нас с полыхающими плетьми.
Но в тот момент, когда скелеты открыли огонь, кусочки жемчужины у меня под ногами вспыхнули зеленым светом, и меня обдало свежим морским ветром. Я оказался внутри мутной белой сферы, которая начала подниматься в воздух.
Аннабет и Гроувер поднимались вслед за мной. Копья и пули, высекая искры, ударялись о жемчужные пузыри, но не могли причинить нам вреда. Аид вопил от ярости, вся крепость ходила ходуном, и я понял: Лос-Анджелес ждет неспокойная ночь.
– Посмотри наверх! – крикнул Гроувер. – Мы разобьемся!
Нас действительно несло прямо на сталактиты, которые должны были пробить наши пузыри и продырявить нас.
– Как управлять этими штуками? – спросила Аннабет.
– Думаю, никак! – крикнул я в ответ.
С воплями мы врезались в потолок и… Стало темно.
Мы умерли?
Нет, я все еще чувствовал движение. Мы поднимались, прямо сквозь камень, легко, как воздушный пузырек в воде. Вот в чем была сила жемчужин, понял я: что принадлежит морю, всегда вернется обратно в море .
Несколько мгновений я ничего не видел за гладкими стенками сферы, а потом жемчужина пробилась сквозь океанское дно. Две другие мутные сферы – Аннабет и Гроувера, – не отставая от моей, поднимались наверх. И – плюх! 
Мы вынырнули на поверхность посреди залива Санта-Моника, столкнув с доски серфингиста, который обиженно воскликнул:
– Чувак!
Я схватил Гроувера и отбуксировал его к спасательному бую. Затем поймал Аннабет и оттащил ее туда же. Вокруг нас с любопытством кружила большая белая акула футов одиннадцать длиной.
– Отвали! – рявкнул я.
Акула повернулась и умчалась прочь.
Серфингист прокричал что-то о плохих грибах и погреб от нас так быстро, как только мог.
Откуда-то я знал, что сейчас за день: раннее утро двадцать первого июня, день летнего солнцестояния.
Вдали полыхал Лос-Анджелес, клубы дыма поднимались над всеми районами города. Это было землетрясение, и устроил его Аид. Прямо сейчас он наверняка снаряжает в погоню за мной армию мертвых.
Но в тот момент Подземный мир волновал меня меньше всего.
Мне нужно добраться до берега. Вернуть молнию Зевса обратно на Олимп. И главное – серьезно поговорить с богом, который меня обманул.

Глава двадцатая
Я сражаюсь со своим мерзким родственничком

Нас подобрал катер береговой охраны, но у них не было времени долго с нами возиться или выяснять, как трое детей в уличной одежде оказались посреди залива. Катастрофа давала о себе знать. Радиосвязь глушили сигналы бедствия.
Они высадили нас на пирсе Санта-Моники, завернув в полотенца и выдав по бутылке воды с надписью «МОЛОДЕЖЬ В БЕРЕГОВОЙ ОХРАНЕ!», и поплыли спасать других людей.
Мы промокли насквозь, даже я. Увидев катер береговой охраны, я начал молиться про себя, чтобы моя одежда не стала сухой, когда я окажусь на борту, ведь это могло вызвать вопросы. Поэтому я пожелал вымокнуть. И магия, защищающая меня от воды, действительно не сработала. А еще я остался босым, потому что отдал свои ботинки Гроуверу. Лучше уж пусть спасатели удивятся, что один из нас без обуви, чем увидят, что у второго вместо ног копыта.
Оказавшись на суше, мы поплелись по пляжу, глядя на горящий город на фоне прекрасного заката. У меня было такое чувство, что я восстал из мертвых, – и по сути так оно и было. В тяжелом рюкзаке лежала великая молния Зевса. Но на сердце стало еще тяжелее после того, как я увидел маму.
– Просто не верится, – покачала головой Аннабет. – Мы проделали весь этот путь…
– Это был обман, – сказал я. – Стратегия, достойная Афины.
– Выбирай выражения, – обиделась она.
– Ты же всё поняла?
Она опустила глаза, ее злость утихла.
– Да. Я поняла.
– А я не понял! – жалобно проговорил Гроувер. – Может, кто-нибудь…
– Перси… – сказала Аннабет. – Мне так жаль твою маму. Мне так жаль…
Я притворился, что не услышал. Если сейчас мне пришлось бы говорить о маме, я бы расплакался как малолетка.
– Пророчество не обмануло, – сказал я. – «На запад отправишься, бога-изменника чтоб отыскать». Но это не Аид. Аид не хотел войны между богами Большой тройки. Кражу совершил кто-то другой. Кто-то похитил великую молнию Зевса и шлем Аида и подставил меня, потому что я сын Посейдона. Посейдона винят оба брата. Сегодня на закате начнется страшная война между ними троими. И я – ее причина.
Гроувер озадаченно покачал головой.
– Но кто способен на такую подлость? Кому настолько хочется войны?
Я застыл на месте, глядя вперед:
– Действительно, кто бы это мог быть?
Он стоял на пляже, поджидая нас, в черном кожаном плаще и солнечных очках, закинув алюминиевую бейсбольную биту на плечо. Рядом рокотал заведенный мотоцикл, включенная фара которого подсвечивала песок красным.
– Привет, парень, – поздоровался Арес, всем видом показывая, как он рад меня видеть. – Ты вроде должен быть мертв.
– Ты обманул меня, – сказал я. – Это ты украл шлем и великую молнию.
Арес улыбнулся:
– Ну, не сам, конечно. Богам нельзя забирать символы власти у других богов. Но знаешь, ты не единственный герой, которому можно поручить грязную работу.
– Кого ты подбил на это? Клариссу? Она ведь была на Олимпе во время зимнего солнцестояния.
Мое предположение его позабавило:
– Неважно. Суть в том, парень, что ты мешаешь военным действиям. Видишь ли, ты должен сгинуть в Подземном мире. Тогда Старая водоросль разозлится на Аида, который тебя убил. А Старое умертвие получит великую молнию Зевса, и Зевс разозлится на него . Аид же все еще ищет вот это… – Он достал из кармана лыжную маску – такие надевают преступники, когда грабят банк, – и положил ее на руль мотоцикла. Маска тут же превратилась в бронзовый военный шлем искусной работы.
– Шлем тьмы! – ахнул Гроувер.
– Именно, – кивнул Арес. – Так о чем это я? Ах да, Аид будет зол и на Зевса, и на Посейдона, потому что не знает, кто украл шлем. И скоро между ними начнется чудненькая заварушка.
– Но они же твоя семья! – возмутилась Аннабет.
Арес пожал плечами:
– Так получаются лучшие войны. Самые кровавые. Я всегда говорю: нет ничего лучше, чем смотреть, как ссорятся родственники.
– Ты дал мне этот рюкзак в Денвере, – сказал я. – Великая молния все время была там.
– И да, и нет, – ответил Арес. – Скорее всего, твой смертный умишко не в силах этого осознать, но рюкзак – это футляр великой молнии, лишь немного измененный. Жезл привязан к нему как твой меч, парень. Он ведь всегда возвращается к тебе в карман?
Я понятия не имел, как Арес об этом узнал, но, наверное, бог войны должен разбираться в оружии.
– В общем, – продолжал Арес, – я похимичил с магией, чтобы молния вернулась в футляр, только когда ты окажешься в Подземном мире. И доберешься до Аида… Тогда, бинго, получай почту. Если бы ты погиб по пути – не страшно. Оружие все равно осталось бы у меня.
– Но почему ты просто не оставил великую молнию себе? – спросил я. – Зачем посылать его Аиду?
У Ареса дернулась челюсть. На мгновение мне показалось, что он прислушивался к какому-то голосу, звучащему у него в голове.
– Почему я не… да… с такой-то мощностью…
Он простоял так, словно завороженный, секунду… две секунды…
Мы с Аннабет обменялись встревоженными взглядами.
Тут лицо Ареса прояснилось:
– Не хотел возиться. Лучше, чтобы тебя взяли с поличным и обнаружили при тебе молнию.
– Ты лжешь, – сказал я. – Идея отправить молнию в Подземный мир была не твоя, ведь так?
– Конечно моя! – Его очки задымились, готовые в любой момент загореться.
– Это не ты подослал вора, – догадался я. – Кто-то другой отправил героя за молнией и шлемом. Потом, когда Зевс велел тебе отыскать его, ты его поймал. Но не стал выдавать Зевсу. Что-то заставило тебя отпустить его. Ты оставил украденные вещи у себя, пока не подвернулся новый герой, который мог отнести их туда, куда нужно. Ты выполнял приказы существа из бездны.
– Я бог войны! И не выполняю ничьих приказов! И сны мне не снятся!
– А кто говорил о снах? – после небольшой паузы спросил я.
Вид у Ареса был взволнованный, но он попытался скрыть это за ухмылкой.
– Вернемся к нашей насущной проблеме, парень. Ты жив. Я не могу допустить, чтобы ты отнес молнию на Олимп. Эти упрямые ослы могут и впрямь поверить тебе. Значит, мне придется тебя убить. Ничего личного. – Он щелкнул пальцами. У его ног взметнулся песок – и перед нами появился огромный дикий кабан, еще больше и уродливей того, чья голова висела над входом в седьмой домик в Лагере полукровок. Зверь ударил копытом в песок и, уставившись на меня блестящими глазами, нацелил острые как бритва бивни в ожидании команды от своего хозяина.
Я отступил к воде:
– Сразись со мной сам, Арес.
Он расхохотался, но в его смехе слышалось что-то вроде… тревоги.
– Ты умеешь только одно, парень, – убегать. Ты сбежал от Химеры. Сбежал из Подземного мира. У тебя кишка тонка.
– Боишься?
– Размечтался! – Его очки оплавились от огня, полыхающего в глазницах. – Мне нельзя вмешиваться лично. Прости, парень. До моего уровня ты недотягиваешь.
– Перси, беги! – крикнула Аннабет.
Гигантский кабан бросился в атаку.
Но мне надоело убегать от монстров. Или от Аида, или от Ареса – вообще ото всех.
Когда кабан помчался ко мне, я снял колпачок с ручки и отступил в сторону. У меня в руках появился Анаклузмос. Я взмахнул мечом вверх. К моим ногам упал правый бивень кабана, а сбитый с толку зверь врезался в воду.
– Волна! – заорал я.
Тут же откуда ни возьмись поднялась волна и поглотила кабана, накрыв его словно одеялом. Зверь завизжал от ужаса. И исчез в море.
Я повернулся к Аресу.
– Ну что, теперь ты сразишься со мной? – спросил я. – Или снова будешь прятаться за ручной свинкой?
Лицо Ареса от ярости стало фиолетовым.
– Осторожно, парень. Я могу превратить тебя…
– …в таракана, – договорил я. – Или в червяка. Не сомневаюсь. Боишься, что я потреплю твою божественную шкуру?
На его очках уже плясали язычки пламени:
– Вот это да! Ты и правда хочешь, чтобы я от тебя и мокрого места не оставил?
– Если победишь, можешь превратить меня во что захочешь. И забрать жезл. Но если ты проиграешь, шлем и жезл останутся у меня, а ты отступишь.
Арес презрительно ухмыльнулся и снял с плеча бейсбольную биту:
– И как же прикажешь мне тебя раздавить? Классическим способом или попробовать что-то новенькое?
Я показал ему меч.
– Отлично, мертвый мальчик, – сказал он. – Значит, классика.
Бейсбольная бита превратилась в огромный двуручный меч. Его рукоять венчал большой серебряный череп с рубином во рту.
– Перси, – взмолилась Аннабет, – не делай этого! Он бог.
– Он трус, – ответил я.
Она нервно сглотнула:
– Надень хотя бы это. На удачу. – Она сняла свое ожерелье, шнурок с бусинами за каждый год, проведенный в лагере, и отцовским кольцом и завязала его на моей шее. – Объединим усилия, – сказала она. – Афина и Посейдон действуют вместе.
Я почувствовал, как кровь прихлынула к щекам, но улыбнулся:
– Спасибо.
– И это тоже возьми, – сказал Гроувер и вручил мне расплющенную жестянку, которую, видимо, нес в кармане целую тысячу миль. – Сатиры с тобой.
– Гроувер… я не знаю, что сказать.
Он похлопал меня по плечу. Я засунул жестянку в задний карман.
– Со всеми попрощался, парень? – Арес двинулся ко мне, и черный кожаный плащ взметнулся у него за спиной, а меч сверкнул в лучах заката. – Я сражаюсь целую вечность, парень. Моя сила не имеет пределов, и умереть я не могу. А чем ты можешь похвастаться?
Тем, что я не такой самовлюбленный, подумал я, но промолчал. Я зашел в воду поглубже: теперь она доходила мне до лодыжек. Мне вспомнилось, что сказала Аннабет в Денвере: «У Ареса есть сила. И только. Но даже сила порой должна отступить перед мудростью».
Он рубанул мечом, целясь мне в голову, но меня там уже не было.
Тело думало за меня. Вода вытолкнула меня наверх, и я перепрыгнул через противника и нанес удар, оказавшись у него за спиной. Но Аресу тоже было не занимать скорости. Он развернулся и отбил клинок, который должен был вонзиться ему в хребет, рукоятью меча.
– Недурно, недурно, – улыбнулся он.
Он ударил снова, и мне пришлось выпрыгнуть из воды на сухой песок. Я пытался сделать шаг в сторону, вернуться обратно в море, но Арес, похоже, знал, что мне нужно. Он пресекал все мои попытки и так напирал, что мне пришлось направить все усилия на то, чтобы меня не разрезали на кусочки. Я всё удалялся от воды и не мог улучить возможность, чтобы пойти в атаку. Меч у Ареса был на несколько футов длиннее Анаклузмоса.
«Подберись поближе, – посоветовал мне как-то Лука на уроке фехтования. – Если твой клинок короче, подберись поближе».
Я сделал выпад, но Арес только того и ждал. Он выбил меч у меня из рук и пнул в грудь. Меня подбросило в воздух футов на двенадцать-тринадцать, и если бы не мягкий песок, на который я приземлился, я точно сломал бы себе спину.
– Перси! – крикнула Аннабет. – Полиция!
У меня двоилось в глазах. В грудь как будто ударили тараном, но мне удалось подняться на ноги.
Я не сводил глаз с Ареса, боясь, что он разрубит меня пополам, но краем глаза заметил красные огни, сверкающие на дороге, ведущей вдоль пляжа, и услышал, как хлопают двери машин.
– Вон там, офицер! – завопил кто-то. – Видите?
Грубый голос полицейского сказал:
– Похоже, это малец, которого показывали по телику… что за черт…
– У того парня оружие, – вмешался другой полицейский. – Вызывай подкрепление.
Я откатился в сторону, и меч Ареса полоснул по песку.
Тогда я бросился к мечу, схватил его и ударил Ареса в лицо, но он снова отбил мой клинок. Похоже, он знал каждый мой шаг еще до того, как я его делал.
Я снова шагнул в воду, заставляя его последовать за мной.
– Признай, парень, – сказал Арес, – тебе не на что рассчитывать. Я просто играю с тобой.
Мои чувства обострились до предела. Теперь я понимал, что имела в виду Аннабет, говоря, что СДВГ помогает выжить в битве. Я чутко реагировал на каждое движение, замечал малейшую деталь. Я видел, когда Аресу приходилось напрягаться. Понимал, куда он ударит. И в то же время знал, что в тридцати футах слева от меня стоят Аннабет и Гроувер. Я видел, как подъехала вторая полицейская машина с включенной сиреной. Вокруг стали собираться зеваки, люди, которых землетрясение выгнало на улицы. В толпе я заметил нескольких человек со странной неровной походкой, какая бывает у переодетых сатиров. Там же мерцали силуэты духов, словно мертвые поднялись из Аида, чтобы посмотреть на сражение. И где-то над головой хлопали кожистые крылья.
Снова завыли сирены.
Я зашел глубже в воду, но Арес был слишком быстр. Острие его клинка разорвало мне рукав и оцарапало предплечье.
Полицейский прокричал в мегафон:
– Бросайте пушки! Кладите их на землю. Живо!
Пушки?!
Я взглянул на оружие Ареса и заметил, что оно мерцает: вот у него в руках что-то вроде дробовика, а потом миг – и это уже двуручный меч. Я не знал, что люди видят вместо Анаклузмоса, но что бы это ни было, симпатичней в их глазах оно меня не делало.
Арес повернулся к толпе, и у меня появилась возможность отдышаться. Теперь около пляжа было пять полицейских машин, за которыми, направив на нас пистолеты, укрывались офицеры.
– Это наше личное дело! – рявкнул Арес. – Отвалите! – Он взмахнул рукой – и машины вспыхнули алым пламенем. Полицейские едва успели отскочить, прежде чем автомобили взорвались. Зеваки с воплями разбежались. Арес громко расхохотался. – Ну же, маленький герой. Давай приготовим из тебя барбекю.
Он ударил. Я отразил его клинок. Я был достаточно близко и попытался обмануть его, сделав ложный выпад, но он отбил мой меч. Вода теперь доходила мне до спины. Арес, преследуя меня, зашел в море по бедра.
Я почувствовал ритм моря, ощутил, как волны становятся больше, повинуясь приливу, и вдруг мне в голову пришла мысль. «Волны, тише», – подумал я. И вода у меня за спиной стала успокаиваться. Я сдерживал прилив силой воли, но его давление росло, как в закупоренной бутылке с газировкой.
Арес, довольно улыбаясь, двинулся ко мне. Я опустил меч, сделав вид, что остался без сил. «Еще немного», – попросил я море. Напряжение так возросло, что меня едва не выталкивало из воды. Арес занес меч. Я высвободил прилив, прыгнул вверх и, подхваченный волной, пронесся над головой Ареса.
Шестифутовая стена воды обрушилась ему в лицо. Пока он сыпал проклятиями и отплевывался, я плюхнулся позади него в воду и притворился, что нацелился ему в голову, как и в прошлый раз. Он успел развернуться и поднять меч, но на этот раз растерялся и не ожидал обмана. Я изменил направление удара, ушел в сторону и опустил Анаклузмос в воду, направив острие клинка прямо в пятку богу.
Последовавший за этим рев заглушил грохот землетрясения. Даже море отпрянуло, и вокруг Ареса образовался круг мокрого песка пятьдесят футов шириной.
Из дыры в его ботинке хлынул ихор – золотая кровь богов. Лицо его исказилось, но кроме ярости, на нем были написаны боль и потрясение: он не мог поверить, что кому-то оказалось по силам его ранить.
Он заковылял ко мне, ругаясь по-древнегречески.
Но что-то его остановило.
Словно туча закрыла солнце, только хуже. Свет померк. Цвета и звуки исчезли. Что-то холодное обрушилось на пляж, и время замедлилось, меня до костей пробрал мороз и объяло чувство, что жизнь безнадежна, а борьба бесполезна.
Тьма рассеялась.
Арес застыл с ошарашенным видом.
Позади нас горели полицейские машины. Толпа зевак разбежалась. Аннабет и Гроувер с изумлением наблюдали, как вода снова поднимается у ног Ареса, а его светящийся ихор растворяется в волнах.
Арес опустил меч.
– Ты нажил себе врага, полубожок, – сказал он мне. – Ты решил свою участь. Каждый раз, стоит тебе поднять меч в битве, каждый раз, когда ты посмеешь надеяться на победу, мое проклятие будет давать о себе знать. Берегись, Персей Джексон. Берегись.
Его тело засветилось.
– Перси! – крикнула Аннабет. – Не смотри!
Я отвернулся, чтобы не видеть, как бог Арес принимает свой истинный бессмертный облик. Откуда-то я знал, что, если увижу это – тут же рассыплюсь в прах.
Сияние погасло.
Я оглянулся. Арес пропал. Волна схлынула, оставив на песке Аидов бронзовый Шлем тьмы. Я поднял его и пошел к друзьям.
Но не успел я приблизиться к ним, как услышал хлопанье кожистых крыльев. С неба опустились три злобного вида старушки в вязаных шляпах и с огненными плетьми в руках и приземлились передо мной.
Средняя фурия с лицом миссис Доддз выступила вперед. Несмотря на всегдашний оскал, сейчас нападать она явно не собиралась. Вид у нее был скорее разочарованный, словно она собиралась съесть меня на ужин, но передумала, решив, что ей грозит несварение.
– Мы всё видели, – прошипела она. – Значит… это и правда не ты?
Я бросил ей шлем, и она, удивленно взглянув на меня, поймала его.
– Верни это владыке Аиду, – велел я. – Расскажи ему правду. Пусть отзывает войска.
Она помедлила и облизнула раздвоенным языком зеленые потрескавшиеся губы:
– Живи достойно, Перси Джексон. Стань настоящим героем. Иначе, если ты когда-нибудь снова попадешься мне в когти… – Она захохотала в предвкушении. А потом они с сестрами взмахнули нетопыриными крыльями, взмыли в дымное небо и исчезли.
Я подошел к Гроуверу и Аннабет, которые не сводили с меня изумленных глаз.
– Перси, – начал Гроувер. – Это было так невероятно…
– …страшно, – договорила Аннабет.
– …круто! – поправил Гроувер.
Но мне страшно не было. Да и круто я себя определенно не чувствовал. Я устал, у меня всё болело, и совсем не было сил.
– Ребята, а вы заметили это… чем бы оно ни было? – спросил я.
Оба встревоженно кивнули.
– Наверное, просто фурии над нами летали, – предположил Гроувер.
Но мне так не казалось. Что-то не дало Аресу убить меня, и что бы это ни было, оно было куда сильнее фурий.
Я посмотрел на Аннабет, и мы поняли друг друга без слов. Теперь я знал, что было в той бездне и чей голос доносился из Тартара.
Я забрал у Гроувера свой рюкзак. Великая молния по-прежнему была там. Из-за такой малости могла вот-вот разгореться третья мировая война.
– Нам нужно добраться в Нью-Йорк, – сказал я. – До вечера.
– Это невозможно, – возразила Аннабет, – если только мы не…
– Полетим, – кивнул я.
Она удивленно посмотрела на меня:
– Хочешь сказать, мы полетим на самолете, хотя тебе это запрещено, потому что Зевс может сбить тебя прямо в небе, и прихватим с собой оружие, по силе превосходящее атомную бомбу?
– Ага, – опять кивнул я. – Вроде того. Пошли.

Глава двадцать первая
Я плачу по счетам

Удивительно, каким изобретательным может быть воображение людей, когда они хотят подогнать то, что видят, под стандарты знакомой реальности. Хирон сказал мне это когда-то давным-давно. Как всегда, оценить его мудрость я сумел лишь гораздо позже.
В новостях Лос-Анджелеса сообщили, что взрыв на пляже Санта-Моники произошел после того, как чокнутый похититель выстрелил из дробовика в полицейский автомобиль и случайно попал в поврежденный землетрясением газопровод.
Чокнутый похититель (также известный как Арес) насильно увез меня и еще двух подростков из Нью-Йорка и в течение десяти ужасных дней тащил нас через всю страну.
Выяснилось, что бедняжка Перси Джексон вовсе никакой не международный преступник. Он устроил суматоху в автобусе в Нью-Джерси потому, что хотел сбежать от похитителя (и впоследствии свидетели даже клялись, что видели в автобусе одетого в кожу мужчину: «И как я раньше о нем не вспомнил!»). Этот чокнутый был в ответе и за взрыв на Арке в Сент-Луисе – в конце концов, разве ребенку такое под силу? Обеспокоенная официантка из Денвера видела, как этот человек угрожал своим пленникам в ее закусочной, попросила друга сфотографировать их и сообщила в полицию. Наконец, в Лос-Анджелесе отважный Перси Джексон (этот парень начинал мне нравиться) украл винтовку у своего похитителя и на пляже вступил в схватку с преступником, вооруженным дробовиком. Полиция появилась как раз вовремя. Однако когда прогремел мощный взрыв, пять полицейских машин были уничтожены, а похититель скрылся. Жертв удалось избежать. Перси Джексон и двое его друзей находятся в полиции, и им ничего не угрожает.
Репортеры сами придумали эту историю. Нам оставалось лишь кивать, делать грустный и измученный вид (что было нетрудно) и притворяться похищенными детьми перед камерами.
– Единственное, чего я хочу, – сказал я, глотая слезы, – это снова увидеть моего доброго отчима. Каждый раз, когда он по телевизору называл меня малолетним преступником, я знал… что так или иначе… все будет хорошо. Я знаю, что он хочет наградить каждого жителя этого прекрасного города, Лос-Анджелеса, – все могут выбрать себе подарок среди товаров из его магазина электроники. Вот номер телефона.
Полицейских и репортеров так тронул мой рассказ, что они скинулись на три билета на ближайший рейс до Нью-Йорка.
Я знал, что мне придется лететь. И надеялся, что, учитывая обстоятельства, Зевс проявит ко мне снисхождение. Но все равно подняться на борт самолета мне было непросто.
Во время взлета я чувствовал себя как в кошмарном сне. Любая встряска пугала меня больше греческих монстров. Я вцепился в подлокотники кресла и не отпускал их, пока мы благополучно не приземлились в аэропорту Ла-Гуардия. Представители местной прессы ждали нас у зоны досмотра, но нам удалось ускользнуть от них благодаря Аннабет, которая отвлекла журналистов, подобравшись к ним в кепке-невидимке и крикнув: «Вон они, у ларька с замороженным йогуртом! Скорее!»
Через минуту она уже была с нами у выдачи багажа.
На стоянке такси мы разделились. Я велел Аннабет и Гроуверу вернуться в Лагерь полукровок и ввести Хирона в курс дела. Они не хотели соглашаться, да и мне было трудно расстаться с ними после всего, что мы пережили вместе, но я понимал, что последнюю часть квеста должен выполнить в одиночку. Если всё пойдет не по плану, если боги не поверят мне… Пусть Аннабет и Гроувер останутся в живых и расскажут Хирону правду.
Я забрался в такси и отправился на Манхэттен.

Через полчаса я вошел в вестибюль Эмпайр-стейт-билдинга.
Наверное, выглядел я как бродяга: одежда порвана, все лицо в ссадинах. И за последние сутки я совсем не спал.
Подойдя к стойке охранника, я сказал:
– Мне на шестисотый этаж.
Он читал толстую книгу с волшебником на обложке. Мне никогда особенно не нравилось фэнтези, но, наверное, книга была интересной, потому что охранник не сразу смог от нее оторваться:
– Такого этажа нет, сынок.
– Я должен увидеть Зевса.
Он растерянно мне улыбнулся:
– Кого?
– Вы слышали.
Я уже было решил, что это обычный смертный и мне нужно сматываться, пока он не вызвал санитаров, но он сказал:
– Никаких встреч и визитов, сынок. Владыка Зевс не принимает без записи.
– О, думаю, для меня он сделает исключение.
Я снял рюкзак и расстегнул молнию.
Пару мгновений охранник с недоумением смотрел на лежащий внутри металлический цилиндр. Потом лицо его побледнело:
– Это же не…
– Именно, – заверил его я. – Хотите, я достану его и…
– Нет! Нет! – Он вскочил со стула и принялся шарить по столу в поисках ключ-карты, а когда нашел, протянул ее мне: – Вставь карту в слот. Только смотри, чтобы с тобой в лифте никого не было.
Я сделал все как он сказал. Когда двери лифта закрылись, я вставил карту в прорезь. Карта исчезла, а на панели появилась красная кнопка с надписью «600».
Я нажал ее и принялся ждать. Ждать пришлось долго.
В лифте заиграла песня «Капли дождя падают мне на голову».
Наконец раздался «дзинь», и двери открылись. Я вышел из лифта и чуть не заработал сердечный приступ.
Под ногами у меня была узкая каменная дорожка, висящая прямо в воздухе. Внизу простирался Манхэттен: казалось, я вижу его из окна самолета. Впереди мраморные ступени спиралью поднимались вокруг огромного облака. Подняв глаза, я увидел то, что мой мозг отказывался понимать.
Взгляни еще раз, сказал разум.
Мы и так смотрим, возмущались глаза. И не обманываем.
На облаке высилась гора с плоской верхушкой, покрытой снегом. На ее склонах виднелись десятки многоэтажных дворцов – это был целый город, каждый из домов в котором был украшен портиками с белыми колоннами, золочеными террасами и множеством горящих бронзовых жаровен. Круто извивающиеся дорожки вели к вершине, где в снегах сверкал самый большой дворец. В садах, чудом удерживающихся на склонах, цвели оливы и розовые кусты. Я разглядел рынок с разноцветными палатками, каменный амфитеатр на одном из склонов, а на другом ипподром и колизей. Это был древнегреческий город, только не разрушенный, а новый, чистый, яркий. Наверное, так выглядели Афины две с половиной тысячи лет назад.
Не может быть, подумал я. Чтобы гора нависала над Нью-Йорком как астероид весом миллиард тонн?! Да как такая махина может парить над Эмпайр-стейт-билдингом на виду у миллионов людей, и ее при этом никто не замечает?!
Но гора была. И я был у ее подножия.
На Олимпе все изумляло меня. Лесные нимфы с хихиканьем кидались в меня оливками, когда я проходил мимо их сада. Торговцы на рынке уговаривали купить амброзию на полочке, новый щит и точную копию Золотого руна из блестящей ткани, прямо как ту, что показывали по «Гефест-ТВ». В парке девять муз настраивали инструменты перед концертом, на который уже собралось немного зрителей: сатиров, наяд и симпатичных подростков – возможно, это были малые боги и богини. Похоже, никого не волновала надвигающаяся гражданская война. Наоборот, у всех было прекрасное настроение. Некоторые оборачивались мне вслед и перешептывались.
Я вышел на главную дорогу, ведущую к большому дворцу на вершине. Он был зеркальной копией дворца в Подземном мире. Там все было черным и бронзовым – здесь же ослепительно-белым и серебряным.
Наверное, Аид специально построил себе дворец, похожий на этот. Ему разрешалось появляться на Олимпе только в день зимнего солнцестояния, поэтому он решил сделать свой собственный Олимп под землей. Хотя мы с ним не поладили, мне стало его немного жаль. То, что его изгнали из этого дворца, казалось очень несправедливым. Любой бы на его месте обиделся.
По ступеням я поднялся во внутренний двор, а оттуда попал в тронный зал.
«Зал» – это не то слово. По сравнению с этим помещением Центральный вокзал был просто чуланом для метел. Огромные колонны поднимались ввысь к куполообразному потолку, по которому двигались золотые созвездия. Двенадцать тронов, по размеру подошедших бы Аиду, стояли полукругом, совсем как домики в Лагере полукровок. В центре полыхал невероятных размеров костер. Все троны, кроме двух центральных (главного, справа, и того, что был слева от него), были пусты. Мне не нужно было объяснять, кто были боги, сидящие там и ожидающие меня. Я подошел к ним на подкашивающихся ногах.
Боги были в человеческом облике, только огромного роста, как Аид, но я едва мог поднять на них взгляд, потому что, стоило мне это сделать – и казалось, что мое тело загорится. Зевс, Повелитель богов, был в синем костюме в тонкую полоску и восседал на простом троне из чистой платины. У него была красиво подстриженная черная, как грозовая туча, борода с серыми прядями, делающими ее похожей на мрамор. Его красивое лицо было исполнено достоинства и суровости, а глаза были серыми, как дождливый день. Когда я приблизился к нему, воздух затрещал, и в нем запахло озоном.
Рядом с ним, несомненно, сидел его брат, но он был одет совсем по-другому. Он напомнил мне жителя Ки-Уэста: кожаные сандалии, бермуды цвета хаки и рубашка от «Томми Багама» с узором из кокосов и попугаев. На лице бога был темный загар, а его руки покрывали шрамы, как у рыбаков в былые времена. У него были такие же черные волосы, как у меня, а на лице застыло то угрюмое выражение, из-за которого меня всегда считали хулиганом. Но вокруг его глаз цвета зеленой морской воды, как у меня, виднелись морщинки, а значит, он любил улыбаться. Его трон представлял собой стул, на каком сидят рыбаки, отправляющиеся на промысел далеко в море. Обыкновенный крутящийся стул с черным кожаным сиденьем и держателем для удочки. Только вместо удочки на подставку опирался бронзовый трезубец, острия которого сверкали зеленым огнем.
Боги не говорили и не двигались, но между ними ощущалось напряжение, как будто они только что ссорились.
Я приблизился к трону рыбака и преклонил колено:
– Отец.
Посмотреть на него я не решался. Сердце колотилось в груди. Я ощущал исходившую от богов энергию. Было ясно: скажи я что-то не то – и они испепелят меня на месте.
Слева от меня раздался голос Зевса:
– Не должен ли ты сначала обратиться к хозяину дворца, мальчик?
Я ждал, не поднимая головы.
– Успокойся, брат, – наконец сказал Посейдон. Его голос всколыхнул мои самые старые воспоминания: тепло, которое я чувствовал, когда был младенцем, и то, как рука бога касалась моего лба. – Мальчик проявил уважение к отцу. Он поступил правильно.
– Значит, ты по-прежнему признаешь его? – грозно спросил Зевс. – Признаешь этого ребенка, рожденного вопреки нашей священной клятве?
– Я уже признал свой грех, – ответил Посейдон. – А теперь я хочу его выслушать.
Грех.
У меня к горлу подступил комок. Так вот чем я был?! Грехом? Ошибкой бога?
– Я пощадил его один раз, – проворчал Зевс. – Он осмелился подняться в мои владения… тьфу! Следовало сбить его в воздухе за такую дерзость.
– Рискуя уничтожить символ твоей власти? – спокойно спросил Посейдон. – Давай выслушаем его, брат.
Зевс опять заворчал.
– Я выслушаю его, – наконец решил он. – А потом решу, сброшу я его с Олимпа или нет.
– Персей, – сказал Посейдон, – посмотри на меня.
Я поднял глаза на бога, но выражение его лица осталось для меня загадкой. Я не понимал, есть ли в его взгляде хоть толика любви и одобрения. Хоть какой-то признак поддержки. Но смотреть на него было все равно что смотреть на океан: иногда можно разгадать его настроение, но по большей части он остается недоступным и загадочным.
Мне показалось, что Посейдон на самом деле не знает, как ко мне относиться. Он и сам не понимает, рад он, что я его сын, или нет. Как ни странно, мне была по душе отстраненность Посейдона. Если бы он стал извиняться, сказал, что любит меня, даже если бы он просто улыбнулся – все это было бы неискренне. Так отцы смертных придумывают разные дурацкие оправдания за то, что бросили детей. Реакции моего отца мне было достаточно. В конце концов, я тоже пока не знаю, как к нему отношусь.
– Поговори с Владыкой Зевсом, мальчик, – велел мне Посейдон. – Расскажи ему свою историю.
И я рассказал обо всём, что случилось, без утайки. А потом достал из рюкзака металлический цилиндр, который заискрился в присутствии Небесного бога, и положил его к ногам Зевса.
Повисло долгое молчание, нарушаемое только треском пламени в центре зала.
Зевс раскрыл ладонь. Жезл поднялся с пола и лег ему в руку. Стоило богу сжать его – и заостренные концы засветились электричеством, а через несколько мгновений он уже держал предмет, походивший на настоящую молнию, – двенадцатифутовое копье искрящейся, шипящей энергии, от которой у меня на голове волосы встали дыбом.
– Я чувствую, что мальчик говорит правду, – пробормотал Зевс. – Но чтобы Арес совершил такое… это совсем на него не похоже.
– Он гордец и часто поступает необдуманно, – сказал Посейдон. – Это семейные черты.
– Владыка? – позвал я.
– Да? – отозвались оба.
– Арес действовал не один. Идею ему подкинул другой человек… или существо. – Я описал свои сны и то, что произошло на пляже: когда, почувствовав чье-то злое дыхание, мир на миг остановился, а Арес передумал меня убивать. – Во сне, – объяснил я, – голос велел мне отнести молнию в Подземный мир. Арес проговорился, что тоже видел сны. Я думаю, что его, как и меня, кто-то использовал, чтобы развязать войну.
– Так ты все же обвиняешь Аида? – спросил Зевс.
– Нет, – сказал я. – Понимаете, Владыка Зевс, я видел Аида. Но тогда, на пляже, я чувствовал присутствие кого-то другого. Похожее ощущение я испытал, когда стоял у той пропасти. Это ведь был вход в Тартар? В ней живет нечто могучее и злое… оно древнее самих богов.
Посейдон и Зевс переглянулись и быстро и эмоционально переговорили о чем-то на древнегреческом. Я понял только одно слово. Отец .
Посейдон сказал что-то брату, тот резко оборвал его. Посейдон попытался спорить, но Зевс сердито поднял руку.
– Мы не станем больше это обсуждать, – отрезал он. – Я должен лично омыть молнию в водах Лемноса, чтобы очистить её от человеческого прикосновения. – Он встал и посмотрел на меня. Лицо его самую малость смягчилось. – Ты оказал мне услугу, мальчик. Мало кому из героев это удавалось.
– Мне помогали, сэр, – сказал я. – Гроувер Ундервуд и Аннабет Чейз…
– В благодарность я сохраню тебе жизнь. Я не доверяю тебе, Персей Джексон. Мне не нравится то, что сулит Олимпу твое появление. Но ради мира в семье я позволю тебе жить.
– Э… спасибо, сэр.
– Не пытайся снова летать. И чтобы к моему возвращению тебя здесь не было. Иначе испытаешь на себе силу этой молнии. И это будет последнее, что ты почувствуешь.
Удар грома сотряс дворец. Ослепительно сверкнула молния, и Зевс исчез.
В тронном зале остались только мы с отцом.
– Твой дядя, – вздохнул Посейдон, – всегда любил эффектно удаляться. Наверняка из него бы вышел отличный бог театра.
Повисло неловкое молчание.
– Сэр, – сказал я, – а что там, в пропасти?
Посейдон пристально взглянул на меня:
– Разве ты не догадался?
– Кронос, – кивнул я. – Царь Титанов.
Даже здесь, далеко от Тартара, в тронном зале Олимпа при имени Кроноса  потемнело, и пламя у меня за спиной вдруг стало не таким горячим.
Посейдон взял трезубец:
– В Первой войне, Перси, Зевс разрубил нашего отца Кроноса на тысячу частей – точно так же, как Кронос когда-то поступил со своим отцом Ураном. Зевс сбросил останки Кроноса в самую темную пропасть Тартара. Армия Титанов была разгромлена, их крепость на горе Этна разрушена, а их приспешников монстров мы загнали в самые далекие уголки земли. Но Титаны, как и боги, не могут умереть. То, что осталось от Кроноса, еще длит свое жуткое существование, мучается от вечной боли и жаждет власти.
– Он залечивает раны, – сказал я. – И хочет вернуться.
Посейдон покачал головой:
– Целую вечность Кронос время от времени просыпается. Он проникает в кошмарные сны людей и внушает им дурные мысли. Он призывает из глубин неприкаянных монстров. Но невозможно, чтобы он сумел восстать из бездны.
– Но именно это он и задумал, отец. Так он сказал.
Посейдон очень долго молчал.
– Владыка Зевс запретил обсуждать эту тему. Он никому не позволит говорить о Кроносе. Ты выполнил свой квест, дитя. Твое дело сделано.
– Но… – я осекся. Спорить было бесполезно. Так я бы только рассердил единственного бога, который был на моей стороне. – Как… как скажешь, отец.
Его губы тронула улыбка:
– Послушание дается тебе непросто, да?
– Да… сэр.
– Наверное, в этом есть и моя вина. Море не любит, когда его пытаются сдерживать. – Он встал в полный рост и поднял трезубец. Его фигура замерцала, и через миг он уменьшился до обычного человеческого роста и повернулся ко мне. – Ты должен идти, дитя. Но знай: твоя мать вернулась.
Я ошарашенно уставился на него:
– Моя мать?!
– Она дома. Аид отпустил ее, когда ты вернул ему шлем. Даже Владыка мертвых платит по счетам.
Сердце бухало в груди. Я не мог поверить услышанному.
– А ты… ты не хочешь…
Я хотел спросить, не пойдет ли Посейдон со мной, чтобы увидеться с ней, но понял, что это смешно. Я представил, как сажаю Бога морей в такси и везу его в Верхний Ист-Сайд. Если бы он все эти годы хотел встретиться с мамой, он бы это сделал. К тому же нас бы там ждал Вонючка Гейб.
В глазах Посейдона промелькнула грусть:
– Перси, вернувшись домой, ты должен будешь сделать серьезный выбор. В твоей комнате тебя ждет посылка.
– Посылка?
– Сам поймешь, когда увидишь. Никто не может выбрать путь за тебя, Перси. Тебе решать.
Я кивнул, хотя так и не понял, что он имеет в виду.
– Твоя мать – царица среди смертных женщин, – задумчиво сказал Посейдон. – За тысячу лет я не встречал другой такой женщины. И все же… мне жаль, что ты появился на свет, дитя. Я обрек тебя на судьбу героя, а она всегда незавидна. И всегда заканчивается трагически.
Я старался подавить обиду. Мой собственный отец сказал, что сожалеет о моем рождении.
– Я не против, отец.
– Может, пока это и так, – ответил он. – Пока. Но это моя непростительная ошибка.
– Тогда я ухожу. – Я неловко поклонился. – Я… я больше тебя не потревожу.
Не успел я сделать и шести шагов, как он позвал меня:
– Персей.
Я обернулся.
Его глаза изменились: в них светилась гордость.
– Ты молодец, Персей. Пойми меня правильно. Что бы ты ни делал, помни, что ты мой сын. Ты истинный сын Морского бога.
Когда я шел обратно по городу богов, все разговоры умолкли. Музы остановили концерт. Люди, сатиры и наяды смотрели на меня с уважением и благодарностью и преклоняли колени, когда я проходил мимо, как перед героем.

* * *

Через пятнадцать минут, все еще не придя в себя, я оказался на улицах Манхэттена.
Я доехал на такси до квартиры, позвонил, и она открыла дверь – моя красавица мама, от которой пахло мятой и лакрицей. Стоило ей увидеть меня – и ее усталое, встревоженное лицо прояснилось:
– Перси! Хвала небесам! Сыночек! – Она стиснула меня в объятьях.
Мы стояли в коридоре, она плакала и гладила меня по волосам.
Признаюсь, у меня на глаза тоже навернулись слезы. Меня била дрожь от счастья, что я вижу ее.
Мама рассказала, что сегодня утром она появилась посреди квартиры, до смерти напугав Гейба. Она ничего не помнила с того момента, как ее схватил Минотавр, и не могла поверить словам мужа о том, что я стал малолетним преступником и разъезжаю по стране, взрывая государственные памятники. Она с ума сходила от беспокойства, потому что не слышала новостей. Гейб выгнал ее на работу, заявив, что ей нужно отработать зарплату за месяц, и лучше начать поскорее.
Меня распирало от гнева, но я сдержался и рассказал ей свою историю. Я постарался, чтобы звучало все не очень страшно, хотя это было непросто. Когда я подобрался к схватке с Аресом, из гостиной раздался голос Гейба:
– Эй, Салли! Чего там мясной рулет – готов?
Она закрыла глаза:
– Он тебе не обрадуется, Перси. Ему в магазин сегодня позвонили пятьсот тысяч человек из Лос-Анджелеса… спрашивали что-то о бесплатной технике.
– Ах да. Насчет этого…
Она невесело улыбнулась:
– Просто не зли его еще больше, ладно? Пойдем.
За месяц моего отсутствия квартира превратилась в Гейбленд. Слой мусора на полу доходил до лодыжек. Под жестяными банками на диване не было видно обивки. С абажуров свисали грязные носки и трусы.
Гейб и три его придурочных друга играли в покер за столом.
Когда он увидел меня, сигара выпала у него изо рта, а лицо стало краснее лавы:
– Тебе хватило наглости явиться сюда, сопляк?! Я думал, что полиция…
– Выяснилось, что он никакой не преступник, – вмешалась мама. – Разве не замечательно, Гейб?
Гейб переводил взгляд с нее на меня. То, что я пришел домой, замечательным ему вовсе не казалось.
– Жалко, что я уже вернул выплаты по страховке за твою жизнь, Салли, – прорычал он. – Дай мне телефон. Я вызову копов.
– Нет, Гейб!
Он поднял брови:
– Что значит «нет»? Думаешь, я снова стану терпеть этого сопляка?! Я все еще могу засудить его за разбитый «Camaro».
– Но…
Он занес руку, и мама вздрогнула.
До меня впервые дошло: Гейб бил мою мать. Не знаю, когда и как. Но я знаю, что это было. Возможно, он избивал ее годами, пока меня не было рядом.
Злость начала распирать меня изнутри. Я пошел на Гейба, инстинктивно вытащив ручку из кармана.
Он лишь рассмеялся:
– Чего, сопляк? Хочешь на мне расписаться? Только тронь меня – и проведешь остаток жизни за решеткой, усек?
– Ладно тебе, Гейб, – вмешался его друг Эдди. – Он же просто ребенок.
Гейб недовольно поглядел на него и передразнил писклявым голосом:
– «Просто ребенок»!
Остальные захохотали как идиоты.
– Я пожалею тебя, сопляк. – Гейб оскалил желтые от табака зубы. – Даю тебе пять минут, чтобы ты собрал свои вещички и свалил. Потом звоню в полицию.
– Гейб! – взмолилась мама.
– Он сбежал, – сказал Гейб. – Вот пускай и уматывает.
У меня руки чесались снять колпачок с Анаклузмоса, но даже если бы я это сделал, мой меч не мог ранить человека. А Гейб, хоть и в очень широком смысле, все-таки человек.
Мама взяла меня за руку:
– Пожалуйста, Перси. Не надо. Пойдем к тебе в комнату.
Я дал ей себя увести, но руки у меня все еще дрожали от злости.
Вся моя комната была завалена хламом Гейба. Здесь громоздились автомобильные аккумуляторы и чах букет с открыткой от сердобольных людей, которые увидели его интервью с Барбарой Уолтерс.
– Гейб просто расстроился, милый, – сказала мама. – Я потом с ним поговорю. Уверена, все будет хорошо.
– Мам, ничего хорошо не будет. Пока Гейб здесь.
Она принялась нервно заламывать руки:
– Я могу… Я буду брать тебя на работу все лето. А осенью, возможно, какой-нибудь интернат…
– Мама.
Она опустила глаза:
– Я стараюсь, Перси. Мне просто… нужно немного времени.
На кровати вдруг появилась посылка. Я был готов поклясться, что еще мгновение назад ее там не было.
Это была потрепанная картонная коробка, в которую мог бы поместиться баскетбольный мяч. Адрес был написан моим почерком:

Богам 
Гора Олимп 
600-й этаж 
Эмпайр-стейт-билдинг 
Нью-Йорк, штат Нью-Йорк 

С наилучшими пожеланиями 
ПЕРСИ ДЖЕКСОН 

Сверху черным маркером была выведена надпись твердым мужским почерком: адрес нашей квартиры и слова «ВЕРНУТЬ ОТПРАВИТЕЛЮ».
Вдруг я понял, о чем говорил Посейдон на Олимпе.
Посылка. Решение.
«Что бы ты ни делал, помни, что ты мой сын. Ты истинный сын Морского бога» .
Я посмотрел на маму:
– Мам, ты хочешь избавиться от Гейба?
– Перси, все не так просто. Я…
– Мам, просто скажи. Этот урод тебя бил. Ты хочешь избавиться от него или нет?
Она помолчала и едва заметно кивнула:
– Да, Перси. И я набираюсь смелости сказать ему. Но ты не можешь в этом мне помочь. Ты не можешь решать мои проблемы.
Я взглянул на коробку.
Я мог  решить ее проблему. Мне хотелось открыть посылку, швырнуть ее на покерный стол и вытащить содержимое. Можно было организовать собственный сад со статуями прямо в гостиной.
Так поступил бы греческий герой в мифах, подумал я. И Гейб это заслужил.
Но жизнь героев всегда заканчивалась трагически. Посейдон предупредил меня об этом.
Мне вспомнился Подземный мир. Я вообразил, как душа Гейба вечно кружит в Полях Асфоделей или, осужденная, терпит муку за колючей проволокой Полей Наказаний, принужденная до скончания веков играть в покер, сидя по пояс в кипящем масле и слушая оперу. Имел ли я право отправлять кого-либо туда? Даже если это Гейб.
Месяц назад я бы не сомневался. Теперь же…
– Я могу, – сказал я маме. – Пусть только раз заглянет в эту коробку – и больше тебе не придется его терпеть.
Она покосилась на посылку и, кажется, сразу все поняла.
– Нет, Перси. – Она попятилась. – Ты не можешь.
– Посейдон назвал тебя царицей, – вспомнил я. – Он сказал, что не встречал таких, как ты, тысячу лет.
Щеки у нее порозовели.
– Перси…
– Ты заслуживаешь лучшего, мама. Ты должна пойти в колледж, получить диплом. Ты сможешь написать роман, встретить хорошего парня, будешь жить в красивом доме. Больше тебе не нужно быть с Гейбом, чтобы защищать меня. Позволь мне избавиться от него.
Она вытерла слезы.
– Ты говоришь прямо как твой отец, – сказала она. – Как-то раз он предложил остановить прилив ради меня. Хотел построить для меня дворец на дне моря. Он думал, что взмахом руки может решить все мои проблемы.
– Но почему нет?
Ее меняющие цвет глаза смотрели мне прямо в душу.
– Думаю, ты и сам знаешь, Перси. Ты похож на меня и можешь понять. Я должна сама прожить свою жизнь, иначе она и гроша ломаного не будет стоить. Я не могу допустить, чтобы обо мне заботился бог… или сын. Мне нужно… самой быть храброй. Твой квест напомнил мне об этом.
Из гостиной доносилось клацанье фишек, ругань и звуки спортивного телеканала.
– Я оставлю здесь коробку, – сказал я. – Если он станет тебе угрожать…
Она побледнела, но кивнула:
– Куда ты отправишься, Перси?
– В Лагерь полукровок.
– На лето или… навсегда?
– Пока не знаю.
Мы встретились глазами и, не говоря ни слова, пришли к согласию. Мы посмотрим, как будут обстоять дела в конце лета.
Она поцеловала меня в лоб:
– Ты станешь героем, Перси. Величайшим из всех.
Я в последний раз окинул взглядом свою комнату, чувствуя, что больше ее не увижу. И мы с мамой пошли к выходу.
– Уже уходишь, сопляк? – завопил мне вслед Гейб. – Скатертью дорога!
Напоследок я засомневался. Неужели я упущу шанс поквитаться с ним? И уйду, не выручив маму?
– Эй, Салли, – крикнул он. – Где там мясной рулет, а?
В маминых глазах полыхнул гнев, и я подумал, что, возможно, я все-таки оставляю ее в надежных руках. В ее собственных.
– Мясной рулет сейчас будет, дорогой, – ответила она Гейбу. – Рулет с сюрпризом. – Она подмигнула мне.
Последнее, что я увидел, когда закрывалась дверь, была мама, которая смотрела на Гейба так, будто размышляла, хорошая ли из него получится садовая статуя.

Глава двадцать вторая
Пророчество сбывается

Мы были первыми героями после Луки, которые сумели вернуться в Лагерь полукровок, и, конечно, все смотрели на нас так, будто мы выиграли в каком-нибудь реалити-шоу. По традиции нас увенчали лавровыми венками и устроили в нашу честь большой пир, а потом мы оказались во главе процессии, прошествовавшей к костру, на котором надлежало сжечь погребальные саваны, сделанные для нас ребятами из наших домиков за время, пока мы отсутствовали.
Саван Аннабет был очень красивым: на его сером шелке были вышиты совы. Очень жаль, сказал я ей, что ее в нем не похоронят. Она дала мне тычка и велела заткнуться.
Так как я был сыном Посейдона, соседей по домику у меня не было, и дети Ареса вызвались смастерить саван для меня. Они взяли старую простыню, нарисовали по краям смайлики с крестами вместо глаз, а в середине огромными буквами написали «ЛУЗЕР».
Жечь его было одно удовольствие.
Потом мы собрались у костра, где ребята из домика Аполлона затянули песни и начали раздавать сморы. Я оказался в компании старых соседей из домика Гермеса, друзей Аннабет из домика Афины и сатиров, приятелей Гроувера, которые с восхищением разглядывали новенькую лицензию искателя, выданную ему советом козлоногих старейшин. Совет решил, что во время квеста Гроувер показал себя «неперевариваемо храбрым», и, по словам старейшин, его действия были «на рогатую голову выше всего», что они видели в прошлом.
С кислыми лицами на празднике сидели только Кларисса и ее братья и сестры, которые так буравили меня глазами, что я понял: они ни за что не простят мне унижения, которое их отец пережил по моей милости.
Но мне было все равно.
Настроение мне не испортила даже приветственная речь Диониса:
– Да-да, в общем, мальчишка умудрился не убиться и теперь возомнит о себе еще больше. Короче, ура. Теперь к другим объявлениям: в субботу гонок на каноэ не будет…
Я снова заселился в третий домик, но больше не чувствовал себя одиноким. Днем я тренировался с друзьями. А ночью лежал и слушал море, зная, что где-то там сейчас мой отец. Пусть он пока не знает, как ко мне относиться, пусть не желал моего появления на свет – но он наблюдает за мной. И пока у него есть повод мной гордиться.
У мамы появился шанс начать новую жизнь. Спустя неделю после прибытия в лагерь я получил от нее письмо. Она писала, что Гейб внезапно пропал, как сквозь землю провалился. Она сообщила об этом в полицию, но что-то ей подсказывало, что его вряд ли отыщут.
И совсем по другому поводу мама сообщила, что продала свою первую бетонную скульптуру в натуральную величину под названием «Игрок в покер». Частный коллекционер купил ее через художественную галерею в Сохо. Она получила столько денег, что смогла внести задаток за новую квартиру и оплатить первый семестр обучения в Нью-Йоркском университете. Сотрудники галереи умоляли ее предоставить больше скульптур, которые, по их мнению, представляли собой «прорыв в неореализме отвратительного».
«Но не переживай , – писала мама. – Со скульптурой я завязала. Я избавилась от коробки с инструментами, которую ты оставил. Пришло время мне заняться литературой».  В конце она добавила постскриптум: «Я нашла частную школу в городе. И заплатила им, чтобы они придержали местечко, если вдруг ты захочешь пойти там в седьмой класс. Тогда ты мог бы жить дома. Но если решишь остаться на год на Холме полукровок, я пойму». 
Я аккуратно сложил письмо и положил его на прикроватную тумбочку. Каждую ночь я перечитывал его перед сном и пытался решить, что ей ответить.

Четвертого июля весь лагерь собрался на пляже, чтобы посмотреть на фейерверк, устроенный ребятами из девятого домика. Дети Гефеста не могли удовольствоваться парой жалких красно-бело-синих вспышек. Они вытащили в море баржу, забитую ракетами, размерам которых позавидовал бы зенитный комплекс «Пэтриот». Аннабет, которая уже видела их фейерверки, объяснила, что заряды должны выстреливать с такой частотой, что на небе получится нечто вроде мультфильма. Вишенкой на торте должны были стать два спартанских воина в сотню футов ростом. Планировалось, что они испортят воздух над океаном, сразятся друг с другом и разлетятся на миллион разноцветных искр.
Когда мы с Аннабет расстилали на пляже покрывало, к нам подошел Гроувер, чтобы попрощаться. На нем, как всегда, были джинсы, футболка и кроссовки, но за последние пару недель он возмужал и стал похож на старшеклассника. Бородка у него стала гуще. Он прибавил в весе. И рога у него подросли по меньшей мере на дюйм, поэтому теперь, чтобы сойти за человека, ему приходилось носить растаманскую шапочку не снимая.
– Я ухожу, – сказал он. – Я просто хотел сказать… ну, вы знаете.
Я старался радоваться за него. Все-таки не каждый день сатиру дают разрешение на поиски великого бога Пана. Но расставаться с ним было трудно. Мы с Гроувером были знакомы всего год, но он был самым старым моим другом.
Аннабет обняла его. И велела ему крепко стоять на фальшивых ногах.
Я спросил, откуда он собирается начать поиски.
– Это секрет, – смущенно ответил он. – Я бы хотел взять вас с собой ребята, но люди и Пан…
– Мы понимаем, – сказала Аннабет. – Ты взял достаточно жестянок в дорогу?
– Да.
– А свирель не забыл?
– Ох, Аннабет, – проворчал Гроувер. – Ты прямо как старая мама-коза. – Но по голосу было слышно, что он ничуть не сердится. Он взял посох и надел на плечи рюкзак. Вид у него был как у автостопщика, каких полно на американских шоссе. И куда только делся тот низенький парнишка, которого я защищал от хулиганов в Академии Йэнси! – Ну, – сказал Гроувер, – пожелайте мне удачи. – Он еще раз обнял Аннабет, похлопал меня по плечу и зашагал по песку.
В небе вспыхнули фейерверки: вот Геркулес убивает Немейского льва, вот Артемида гонится за кабаном, вот Джордж Вашингтон (сын Афины, между прочим) переправляется через Делавэр.
– Эй, Гроувер! – крикнул я.
Он был уже на границе леса, но услышал и обернулся.
– Куда бы ты ни отправился, надеюсь, там готовят вкусные энчилады.
Гроувер улыбнулся и в следующий миг скрылся в лесу.
– Мы еще увидимся с ним, – сказала Аннабет.
Мне хотелось в это верить. А то, что за две тысячи лет еще ни один искатель не вернулся назад… в общем, я решил об этом не думать. Гроувер будет первым. Иначе и быть не может.

Июль прошел.
Я придумывал новые стратегии для захвата флага, заключал союзы с другими домиками, чтобы не отдавать знамя в руки детей Ареса. Мне впервые удалось забраться на самый верх по стене для скалолазания и не обжечься о лаву.
Время от времени я проходил мимо Большого дома, поглядывая на чердачное окно, и думал об Оракуле. Я старался убедить себя, что пророчество исполнилось до конца.
«На запад отправишься, бога-изменника чтоб отыскать». 
Тут всё сходилось, хотя богом-изменником оказался не Аид, а Арес.
«Пропажу найдешь и сумеешь владельцу отдать». 
Есть. Великая молния – одна штука – доставленная владельцу. Шлем тьмы – одна штука – водружен на сальную голову Аида.
«В одном из друзей непременно врага обретешь». 
Эта строчка по-прежнему не давала мне покоя. Арес притворялся моим другом и предал меня. Наверное, об этом говорил Оракул…
«А то, что дороже всего, под конец не спасешь». 
Я действительно не смог спасти маму, но только потому, что позволил ей спасти себя самостоятельно и знал, что поступаю правильно.
Почему же у меня на душе все еще так неспокойно?

Последний вечер летней смены пролетел слишком быстро.
Обитатели домиков в последний раз поужинали все вместе. Часть еды мы бросили в огонь для богов. Старосты у костра вручили бусины, знаменующие конец очередного лета в лагере.
Я получил собственное кожаное ожерелье и, увидев бусину, посвященную моему первому лету, обрадовался, что в свете костра никто не увидит, как я заливаюсь краской. Она была черной как смоль, а в центре красовался переливающийся трезубец цвета зеленой морской воды.
– Выбор был единогласным, – объявил Лука. – Эту бусину мы посвящаем первому сыну Морского бога в лагере и квесту в самую темную часть Подземного мира, куда он отправился, чтобы предотвратить войну!
Весь лагерь вскочил на ноги и зааплодировал. Даже дети Ареса посчитали необходимым подняться. Ребята из домика Афины вытолкнули Аннабет вперед, чтобы она могла получить свою часть заслуженных оваций.
Не знаю, было ли мне когда-нибудь так же радостно и грустно, как в тот момент. Я наконец нашел семью, людей, которые полюбили меня и считали, что я сделал что-то правильно. Но утром почти все они должны были уехать на целый год.

* * *

На следующее утро я нашел на прикроватной тумбочке заполненный бланк.
Сразу стало ясно, что заполнял его Дионис, потому что он никак не желал запоминать мое имя.

Дорогой Питер Джонсон,
Если вы намерены остаться в Лагере полукровок на год, вам следует уведомить Большой дом сегодня до полудня. Если вы не заявите о своих намерениях, мы будем считать, что вы освободили домик или умерли страшной смертью. Гарпии-уборщицы начнут работу на закате. Им будет разрешено съесть всех незарегистрированных жильцов. Все забытые личные вещи будут сожжены в лавовом колодце.
Хорошего дня!
Мистер Ди (Дионис)
Директор лагеря, двенадцатый член совета олимпийцев.

С СДВГ есть еще одна проблема. Я не могу приняться за дело, пока сроки не начинают поджимать. Лето прошло, а я так и не ответил маме и руководству лагеря, уезжаю я или остаюсь. И теперь у меня оставалось всего несколько часов, чтобы принять решение.
Вроде бы тут и думать не о чем. Сам понимаешь: девять месяцев тренироваться, чтобы стать героем, или девять месяцев просиживать штаны в классе – пфф, выбор очевиден.
Но я не мог забыть о маме. Впервые у меня появилась возможность прожить целый год только с ней, без Гейба. Я мог бы жить дома, а в свободное время гулять по городу. Мне вспомнилось, как когда-то давно, во время квеста, Аннабет сказала: «Но монстры-то в реальном мире. И только здесь можно понять, стоишь ли ты чего-нибудь».
Я подумал о судьбе Талии, дочери Зевса. Интересно, сколько монстров нападут на меня, если я покину Холм полукровок? Если я буду целый год оставаться на одном месте, и рядом не будет ни Хирона, ни моих друзей, чтобы помочь мне, – доживем ли мы с мамой до следующего лета? Хотя, может, меня угробят контрольные и рефераты по пяти главам учебника зараз. Я решил пойти на арену и попрактиковаться с мечом, предположив, что, возможно, это поможет мне привести мысли в порядок.
Лагерь объяло августовское марево. Почти все площадки опустели. Ребята разбежались по домикам и паковали сумки, носились туда-сюда с метлами и швабрами, готовясь к проверке. Аргус помогал каким-то детишкам Афродиты затащить чемоданы «Гуччи» и сумки с косметикой на холм, где их ждал автобус, идущий в аэропорт.
Не думай пока об отъезде, сказал я себе. Просто потренируйся.
На арене для мечников я встретил Луку, которого, видимо, посетила та же идея. На краю площадки валялась его спортивная сумка. Он занимался один, с мечом, которого я прежде не видел. Наверное, клинок был сделан из обычной стали, потому что Лука легко сносил соломенным чучелам головы и вспарывал животы. Оранжевая футболка старосты насквозь пропиталась потом. Он был так напряжен, будто и правда сражался не на жизнь, а на смерть. Я завороженно наблюдал, как он выпотрошил целый ряд чучел и поотрубал им руки и ноги, так что в конце концов от них остались только доспехи, лежащие в куче соломы.
И хотя бой был ненастоящим, я не мог не восхититься мастерством Луки. Он был потрясающим воином. И я в очередной раз удивился, как так вышло, что он провалил свой квест.
Наконец он увидел меня и застыл с занесенным мечом:
– Перси.
– Ой, прости, – смущенно сказал я. – Я просто…
– Все в порядке, – отмахнулся он и опустил меч. – Решил вот напоследок потренироваться.
– Эти чучела сражаться больше не смогут.
Лука пожал плечами:
– Все равно мы каждое лето делаем новые.
Теперь, когда его меч перестал мелькать в воздухе, я заметил кое-что странное. Клинок был сделан из двух разных металлов: один край был бронзовым, а второй – стальным.
Лука проследил за моим взглядом:
– Ах, это? Новая игрушка. Это Коварный меч.
– Коварный меч?
Лука повертел клинок на свету, и он опасно блеснул.
– Одна сторона сделана из небесной бронзы. Другая – из закаленной стали. Разит и смертных, и бессмертных.
Я вспомнил, как Хирон, отправляя меня в квест, предупреждал, что герой не должен причинять вред смертным без крайней необходимости.
– Я и не знал, что у нас бывает такое оружие.
– У нас  и не бывает, – согласился Лука. – Он такой один. – Он едва заметно улыбнулся и засунул меч в ножны. – Слушай, я как раз собирался тебя искать. Не хочешь сделать последнюю вылазку в лес? Поищем, с кем бы нам сразиться, а?
Не знаю почему, но я заколебался. Я должен был обрадоваться, что Лука на меня не сердится. С тех пор как я вернулся из квеста, он вел себя как-то холодно. Я боялся, что он обиделся на меня за то внимание, которое мне досталось.
– А может, не надо? – спросил я. – То есть…
– Да ладно тебе. – Он порылся в сумке и достал упаковку из шести банок колы. – С меня напитки.
Я уставился на колу, не понимая, откуда она взялась. В магазине лагеря не было газировки смертных. Да и провезти ее сюда тайком невозможно – разве только подбить на это какого-нибудь сатира. Конечно, волшебные кубки в столовой наполнялись любыми напитками, стоит только пожелать, но пить настоящую колу прямо из банки – совсем другое дело.
Сахар и кофеин. Я не мог устоять.
– Давай, – согласился я. – Почему бы и нет?
Мы прошлись по лесу в поисках какого-нибудь монстра, но было слишком жарко. Все хоть сколько-нибудь разумные монстры, наверное, дремали в своих уютных прохладных пещерах.
В конце концов мы остановились в теньке у ручья, где я сломал копье Клариссы, когда впервые участвовал в захвате флага. Мы сидели на большом камне, пили колу и наблюдали, как солнце золотит листву.
Немного помолчав, Лука спросил:
– Ты не скучаешь по квесту?
– По монстрам, готовым растерзать меня на каждом шагу? Ты шутишь?
Лука удивленно поднял брови.
– Конечно скучаю, – признался я. – А ты?
Его лицо помрачнело.
Девчонки все время болтали о том, какой Лука симпатичный, но в тот момент он выглядел усталым и злым, а вовсе не красивым. Его светлые волосы на свету казались седыми. Шрам на лице как будто стал глубже. Он напоминал старика.
– Я живу в Лагере полукровок с четырнадцати лет, – сказал он. – С тех самых пор, как Талия… в общем, ты в курсе. И все это время я только и делал, что тренировался. Мне не суждено было стать нормальным подростком там, в реальном мире. Потом мне, так и быть, позволили отправиться в квест, а когда я вернулся, пожали плечами: «Ладно, вот и всё. Наслаждайся жизнью». – Он смял банку из-под колы и швырнул ее в ручей, чем совершенно меня огорошил. Едва ли не первое, что тебе говорят в Лагере полукровок: мусорить нельзя. Нимфы и наяды готовы тебе все уши прожужжать об этом. А если не станешь слушать, они найдут способ поквитаться, и однажды ночью твоя постель окажется перемазанной грязью и кишащей многоножками. – Плевать я хотел на лавровые венки, – сказал Лука. – Не хочу закончить свои дни среди пыльных трофеев на чердаке Большого дома.
– Ты говоришь так, будто собрался уходить.
Лука злобно улыбнулся мне:
– А я и ухожу, Перси. Я привел тебя сюда, чтобы попрощаться.
Он щелкнул пальцами. У моих ног загорелся огонек и прожег дыру в земле. Оттуда вылезло черное блестящее существо размером с мою ладонь. Скорпион.
Я потянулся за ручкой.
– Не советую, – предупредил Лука. – Подземные скорпионы умеют прыгать вверх на пятнадцать футов. Его жало легко пробьет твою одежду. И через минуту ты труп.
– Лука, что…
И тут до меня дошло.
«В одном из друзей непременно врага обретешь». 
– Ты, – догадался я.
Он спокойно встал и отряхнул джинсы.
Скорпион не обращал на него никакого внимания. Не сводя с меня бусинок-глаз, он щелкал клешнями и карабкался на мой ботинок.
– Я многое повидал там, во внешнем мире, Перси, – сказал Лука. – Разве ты не почувствовал? Тьма сгущается, монстры становятся сильнее. Неужели ты не понял, что все это бесполезно? Все герои – лишь пешки в руках богов. Их следовало свергнуть тысячи лет назад, и только благодаря нам, полукровкам, они еще держатся у власти.
Я не мог поверить в происходящее.
– Лука… они наши родители, – напомнил я.
Он засмеялся:
– И поэтому я должен их любить? Их драгоценная «западная цивилизация» – просто болезнь, Перси. Она убивает мир. Единственный способ остановить ее – сжечь все дотла и создать что-то новое, чистое.
– Ты такой же псих, как Арес.
Его глаза сверкнули:
– Арес дурак. Он так и не понял, кому служит. Если бы у меня было время, Перси, я бы тебе рассказал. Но, боюсь, ты не проживешь так долго.
Скорпион уже полз по моей штанине.
Я должен был найти выход. Нужно только потянуть время.
– Кронос, – сказал я. – Ты служишь ему.
Воздух стал холоднее.
– Будь осторожен с именами, – предупредил Лука.
– Кронос велел тебе украсть великую молнию и шлем. Он говорил с тобой во сне.
У Луки дернулся глаз:
– Он и с тобой говорил, Перси. И тебе стоило прислушаться.
– Лука, он промыл тебе мозги.
– Ошибаешься. Он показал мне, что мои таланты пропадают зря. Знаешь, зачем меня отправили в квест два года назад, Перси? Мой отец Гермес хотел, чтобы я украл золотое яблоко из Сада Гесперид и принес его на Олимп. Я столько тренировался, а он сумел придумать только это.
– Это непростой квест, – заметил я. – Такой поручали Геркулесу.
– Вот именно, – сказал Лука. – Разве можно снискать славу, повторяя подвиги других? Боги только и умеют что переживать заново свое прошлое. Мне это и даром не надо. Дракон в саду наградил меня вот этим, – он злобно указал на шрам, – а когда я вернулся, все стали меня жалеть. Мне уже тогда хотелось разгромить Олимп, чтобы там камня на камне не осталось, но я ждал подходящего момента. И вот во снах мне начал являться Кронос. Он убедил меня украсть кое-что ценное, на что ни один герой не осмелился бы посягнуть. Когда во время зимнего солнцестояния мы отправились на Олимп, я дождался, пока все ребята уснут, прокрался в тронный зал и забрал великую молнию прямо с трона Зевса. И Аидов шлем тьмы тоже. Ты не поверишь, как это было просто. Олимпийцы такие надменные! Они и подумать не могли, что кто-то решит их обокрасть. Я уже проехал половину Нью-Джерси, когда в небе загрохотало и стало ясно: они наконец обнаружили пропажу.
Скорпион теперь сидел у меня на колене, не спуская с меня блестящих глаз. Стараясь подавить дрожь в голосе, я спросил:
– Почему же ты не отнес украденное Кроносу?
Улыбка Луки померкла:
– Я… я был слишком самонадеян. Зевс отправил на поиски украденной молнии сыновей и дочерей: Артемиду, Аполлона, моего отца Гермеса. Но поймал меня Арес. Будь я осторожнее – запросто бы его одолел. Но он выбил меч у меня из рук, забрал молнию и шлем и пригрозил, что вернет их на Олимп, а меня сожжет заживо. Тогда я услышал голос Кроноса, он нашептал мне нужные слова. Я внушил Аресу мысль о страшной войне между богами. Сказал, что ему нужно лишь ненадолго спрятать украденные вещи, и наблюдать, как остальные ссорятся. И глаза Ареса хитро сверкнули – он заглотил наживку. Он отпустил меня, и я вернулся на Олимп до того, как кто-нибудь успел заметить мое отсутствие. – Лука вытащил новый меч и провел рукой по плоскости клинка, словно завороженный его красотой. – Потом Владыка Титанов… в наказание он наслал на меня кошмары. Я поклялся, что больше его не подведу. Когда я вернулся в Лагерь полукровок, он приснился мне и рассказал, что появится другой герой и его можно обманом заставить доделать дело: забрать молнию и шлем у Ареса и отнести их в Тартар.
– Это ты призвал адскую гончую в лес.
– Хирон должен был решить, что в лагере тебе оставаться небезопасно, и отправить тебя в квест. Нужно было убедить его, что Аид действительно хочет тебя убить, как он и опасался. И это сработало.
– На крылатые кроссовки было наложено заклятие, – догадался я. – Они должны были утащить меня вместе с рюкзаком в Тартар.
– И утащили бы, надень ты их. Но ты отдал их сатиру, а я на это не рассчитывал. Гроувер портит все, к чему прикасается. Он даже заклятие испоганил. – Лука посмотрел на скорпиона, который уже добрался до моего бедра. – Ты должен был погибнуть в Тартаре, Перси. Но не волнуйся, мой маленький друг поможет все исправить.
– Талия отдала за тебя жизнь, – процедил я сквозь зубы. – И так ты хочешь ей отплатить?
– Не смей говорить о Талии! – крикнул он. – Боги позволили ей умереть! И за это они тоже заплатят.
– Тебя используют, Лука. И тебя, и Ареса. Не слушай Кроноса.
– Это меня-то  используют?! – взвизгнул он. – На себя посмотри. Твой отец хоть раз что-нибудь для тебя сделал? Кронос восстанет. Ты лишь задержал его. Он низвергнет олимпийцев в Тартар и вернет человечество в пещеры, оставив лишь сильнейших – тех, кто ему служил.
– Отзови своего жука, – сказал я. – Если ты такой сильный, сразись со мной сам.
Лука улыбнулся:
– Зря стараешься, Перси. Я не Арес. Я тебе не поддамся. Мой повелитель ждет, и он готов поручить мне множество квестов.
– Лука…
– Прощай, Перси. Грядет новый Золотой век. Но тебя в нем не будет. – Он описал клинком дугу и растворился в разверзшейся тьме.
Скорпион рванулся вперед.
Я отбросил его рукой и снял колпачок с ручки. Тварь прыгнула на меня, и я разрубил ее прямо в воздухе.
Сначала я обрадовался, но потом посмотрел на руку. На ладони сочилась кровью и чем-то желтым большая рана. Эта тварь все-таки меня достала.
В ушах у меня застучало. Перед глазами все поплыло. Вода, подумал я. Раньше она мне помогала.
Я доковылял до ручья и опустил в него руку, но ничего не произошло. Яд оказался слишком сильным. В глазах темнело. Я едва держался на ногах.
Через минуту, сказал Лука.
Мне нужно вернуться в лагерь. Если бы я отключился здесь, в лесу, мое тело сожрали бы монстры и никто бы никогда не узнал, что произошло.
Ноги налились свинцом. Лоб горел. Когда я, спотыкаясь, пошел к лагерю, из-за деревьев выглянули нимфы.
– Помогите, – прохрипел я. – Пожалуйста…
Две из них подхватили меня за руки и потащили. Я помню, как очутился на поляне, помню, как староста звал на помощь и кентавр затрубил в раковину.
А потом всё померкло.

* * *

Очнулся я с соломинкой во рту. Напиток был на вкус как жидкое печенье с шоколадной крошкой. Нектар.
Я открыл глаза.
Я был в Большом доме, полусидел в кровати в лазарете. Правая рука у меня была замотана так, что напоминала дубинку. Аргус стоял в углу на страже. Рядом со мной сидела Аннабет: она держала стакан с нектаром и промокала мне лоб салфеткой.
– И вот мы снова здесь, – проговорил я.
– Идиот, – сказала Аннабет (судя по этой реакции, она очень обрадовалась, что я пришел в себя). – Когда мы тебя нашли, ты был весь зеленый и уже становился серым. Если бы не лечение Хирона…
– Ну-ну, – раздался голос Хирона. – Организм Перси тоже постарался. – Он сидел у меня в ногах, приняв человеческий облик, поэтому я не сразу его заметил. Нижняя часть его тела волшебным образом умещалась в инвалидной коляске, а верхняя была в пиджаке и галстуке. Он улыбался, но вид у него был бледный и усталый, совсем как тогда, когда ему приходилось ночь напролет проверять контрольные по латыни. – Как самочувствие? – спросил он.
– Ощущение, будто мои внутренности заморозили, а потом засунули в микроволновку.
– Вполне объяснимо, учитывая яд подземного скорпиона. А теперь, если помнишь, расскажи мне, что случилось, во всех деталях.
Потягивая нектар, я рассказал обо всём.
Долгое время в комнате царило молчание.
– Поверить не могу, что Лука… – Аннабет осеклась. Лицо ее стало сердитым и грустным. – Да. Да, я могу  в это поверить. Будь он проклят богами… После того квеста он изменился до неузнаваемости.
– Об этом нужно сообщить на Олимп, – пробормотал Хирон. – Я отправлюсь сейчас же.
– Лука на свободе, – сказал я. – Я должен найти его.
Хирон покачал головой:
– Нет, Перси. Боги…
– …не станут даже говорить  о Кроносе, – огрызнулся я. – Зевс объявил тему закрытой!
– Перси, я знаю, как это трудно. Я понимаю, что ты хочешь отомстить, но нельзя бросаться в омут с головой. Ты еще не готов.
Мне не хотелось этого признавать, но что-то мне подсказывало, что Хирон прав. Стоило взглянуть на мою руку – и становилось ясно, что я еще не скоро смогу снова держать меч.
– Хирон… пророчество, которое дал вам Оракул… в нем ведь говорилось о Кроносе? А обо мне? Об Аннабет?
Хирон нервно взглянул на потолок:
– Перси, я не имею права…
– Вам ведь запретили говорить со мной об этом, так?
Взгляд у него был полон сочувствия и грусти:
– Ты станешь великим героем, дитя. Я сделаю всё, чтобы подготовить тебя. Но если я прав насчет того, какой путь тебе уготован…
Раздался удар грома, от которого в окнах зазвенели стекла.
– Я понял! – крикнул Хирон. – Хорошо! – Он расстроенно вздохнул. – У богов есть причины так поступать, Перси. Нет ничего хорошего в том, чтобы слишком много знать о своем будущем.
– Мы не можем просто отсиживаться и ничего не делать, – возразил я.
– Мы  не будем отсиживаться, – пообещал Хирон. – Но ты  должен быть осторожен. Кронос хочет измучить тебя, испортить тебе жизнь, затуманить разум гневом и страхом. Не поддавайся ему. Продолжай тренировки. Твое время придет.
– Если доживу.
Хирон положил руку мне на лодыжку:
– Поверь мне, Перси. Ты доживешь. Но сначала тебе нужно решить, как ты проведешь этот год. Я не могу диктовать тебе, что правильно… – Я почувствовал, что у него на этот счет есть весьма определенное мнение и он с трудом сдерживается, чтобы оставить его при себе. – Но ты должен определиться, останешься ли ты на год в Лагере полукровок или вернешься в мир смертных, чтобы отучиться в седьмом классе, а летом вернуться сюда. Подумай хорошенько. Когда я вернусь с Олимпа, тебе придется сообщить мне о своем решении.
Я хотел было возразить. Хотел задать ему больше вопросов. Но по лицу кентавра было понятно, что больше он ничего обсуждать не намерен и он рассказал все, что мог.
– Я вернусь, как только смогу, – пообещал Хирон. – Аргус за тобой присмотрит. – Он взглянул на Аннабет. – Ах да, дорогая… они уже ждут, когда будешь готова, иди.
– Кто ждет? – спросил я.
Ответа не последовало.
Хирон удалился. Я слышал, как на лестнице скрипят колеса его коляски, спускаясь сразу на две ступеньки.
Аннабет разглядывала лед в моем стакане.
– Что случилось? – спросил я.
– Ничего. – Она поставила стакан на стол. – Я… просто послушалась твоего совета. Тебе… ммм… что-нибудь нужно?
– Да. Помоги мне подняться. Хочу выйти на улицу.
– Перси, не стоит этого делать.
Я спустил ноги с кровати. Аннабет подхватила меня, прежде чем я рухнул на пол. К горлу подступила тошнота.
– Я же предупреждала… – сказала Аннабет.
– Всё нормально, – настаивал я.
Я не хотел лежать в постели будто инвалид, пока Лука планирует, как уничтожить западный мир.
У меня получилось сделать шаг. Потом еще один, хотя приходилось по-прежнему сильно опираться на Аннабет. Аргус пошел за нами, но держался в стороне.
Когда мы добрались до крыльца, с меня градом катил пот. Желудок сводило спазмом. Но я взял себя в руки и доковылял до перил.
Смеркалось. Лагерь казался совсем пустым. В окнах домиков не горел свет, никто не играл в волейбол. По озеру не плавали каноэ. За лесом и земляничными полянами блестел в лучах закатного солнца залив Лонг-Айленд.
– Что ты собираешься делать? – спросила Аннабет.
– Не знаю.
Я рассказал ей, что, похоже, Хирон хочет, чтобы я провел в лагере остаток года, тогда он смог бы лично обучать меня, но я не был уверен, что мне нужно именно это. Правда, оставлять Аннабет в лагере одну в компании Клариссы мне тоже было совсем не по душе…
Она поджала губы, а потом тихо сказала:
– Я уезжаю домой, Перси.
Я изумленно посмотрел на нее:
– К отцу?
Она указала на вершину Холма полукровок. Рядом с сосной Талии, на магической границе лагеря, стояли люди. Это была семья: двое маленьких детей, женщина и светловолосый мужчина. Они кого-то ждали. Мужчина держал в руках рюкзак, подозрительно похожий на тот, который Аннабет раздобыла в аквапарке в Денвере.
– Когда мы вернулись, я написала ему письмо, – сказала Аннабет. – Как ты и посоветовал. Я написала… что прошу прощения. И сказала, что приеду домой на год, если он захочет. Он тут же ответил. Мы решили… что попробуем снова.
– Это смелый поступок.
Она снова поджала губы:
– Ты же не будешь делать глупостей, пока ходишь в школу? По крайней мере… не связавшись со мной по почте Ириды?
Я вымученно улыбнулся:
– Я не стану искать неприятностей. Они обычно сами меня находят.
– Когда следующим летом я вернусь, – продолжала она, – мы разыщем Луку. И попросимся в квест, а если нас не пустят, сбежим без разрешения. Согласен?
– План, достойный Афины.
Она протянула руку. И я пожал ее.
– Береги себя, Рыбьи мозги, – сказала Аннабет. – Гляди в оба.
– Ты тоже, Всезнайка.
Я наблюдал, как она поднимается к семье. Она неловко обняла отца и в последний раз окинула взглядом долину. Потом коснулась сосны Талии и пошла за родными туда, где за холмом простирался мир смертных.
Впервые я почувствовал, что остался в лагере совсем один. Взглянув на пролив Лонг-Айленд, я вспомнил слова отца: «Море не любит, когда его пытаются сдерживать».
Я принял решение.
Интересно, подумал я, если Посейдон наблюдает за мной, одобряет ли он мой выбор?
«Следующим летом я вернусь, – пообещал я ему. – Я доживу до него. В конце концов, я твой сын». А потом попросил Аргуса проводить меня к третьему домику, чтобы собрать вещи и отправиться домой.

Благодарности

Без множества доблестных помощников я бы не раз пал жертвой монстров на пути к выпуску этой книги. Спасибо моему старшему сыну Хейли Майклу, который первым услышал эту историю; моему младшему сыну Патрику Джону, самому рассудительному члену нашей семьи (хотя ему всего шесть лет); моей жене Бэкки, которая мирится с тем, что я долгими часами пропадаю в Лагере полукровок. Также спасибо команде школьников, ставших первыми читателями моей книги: Трэвису Стоуллу, умному и быстрому, как Гермес; С.С. Келлогг, которую я люблю как Афину; Эллисон Бауэр, зоркой, как охотница Артемида; а также мудрой и добросердечной миссис Маргарет Флойд, знающей все тайны преподавания английского языка в средней школе. Я очень признателен профессору Эгберту Дж. Баккеру, выдающемуся знатоку классических языков и литературы; Нэнси Галлт, агенту summa cum laude (так называют высшую степень отличия!);  Джонатану Бернэму, Дженнифер Бессер и Саре Хьюз за веру в Перси.